Карл Май - Виннету – вождь апачей [litres]

Затем Инчу-Чуна вызвал более зрелых мужчин племени для метания ножей на расстоянии тридцати метров. Он подошел к Рэтлеру и, указывая на определенное место в верхней части его правой руки, скомандовал первому из приготовившихся к метанию воинов:

– Бей сюда!

Брошенный нож попал точно в указанное место и, пробив мускул, воткнулся в крышку гроба. Положение становилось серьезным. Рэтлер почувствовал боль и завыл, думая, что уже настала его последняя минута. Второй нож вонзился в мускул другой руки, и вой усилился. Третий и четвертый ножи были направлены в ноги, попадая и здесь точно в обозначенные вождем места. Крови не было видно, так как Рэтлер был в одежде, и индейцы целились только в те части тела, ранение которых не было связано с опасностью для жизни и не влекло за собою сокращения времени зрелища. Если Рэтлер до того, может быть, надеялся, что пытка не угрожает ему смертью, то теперь он должен был убедиться в обратном. Еще несколько ножей пробили ему руки и ноги, и крики его превратились в один непрерывный вопль.

Слушатели ворчали, шикали и различными другими способами выражали свое презрение. Дело в том, что индеец ведет себя на пытке совершенно иначе. Как только начинается зрелище его смертельных мук, он затягивает предсмертную песню, в которой восхваляет свои подвиги и издевается над мучителями. Чем сильнее причиняемая ему боль, тем язвительнее те оскорбления, которые он бросает в лицо своим врагам, но ни жалоб, ни крика никто от него не услышит. Когда наконец наступает его смерть, враги восхваляют его славу и хоронят со всеми принятыми у индейцев почестями, ведь то обстоятельство, что они послужили причиной его славной смерти, делает честь и им самим.

Иначе обстоит дело, когда пытают труса, который кричит и воет при малейшем ранении или, чего доброго, даже просит о пощаде. Мучить такого труса не доставляет почета, пытка становится скорее позором для мучителя, поэтому, в конце концов, не находится ни одного бравого воина, который пожелал бы продолжать ее, и труса убивают.

Также поступили и с Рэтлером. Его столкнули в реку, после чего двум мальчикам было отдано приказание выстрелить по нему из ружья. Обе пули попали в голову, и он тотчас же скрылся под водой.

Презрение индейцев к Рэтлеру было столь велико, что дальнейшая судьба трупа их совершенно не интересовала, и, когда мертвое тело, уносимое течением, поплыло вниз по реке, они не удостоили его даже взгляда. Может быть, он был не убит, а только ранен. Может быть, он только притворился пораженным насмерть и нырнул под воду, чтобы в безопасном месте вновь появиться на поверхности, – заниматься им дольше не стоило труда.

Инчу-Чуна подошел ко мне и спросил:

– Доволен ли теперь мною мой молодой бледнолицый брат?

– Да. Благодарю тебя.

– У тебя нет причины меня благодарить. Даже если бы я не знал твоего желания, я поступил бы так же. Эта собака не стоила того, чтобы быть умерщвленной во время пытки.

Тогда я обратился к нему со следующим вопросом:

– Что думают теперь предпринять апачи? Похоронить Клеки-Петру?

– Да.

– Будет ли мне и моим товарищам дозволено принять участие в похоронах?

– Да. Если бы ты не обратился ко мне, я сам попросил бы вас присутствовать. Ты разговаривал с Клеки-Петрой, когда мы ушли, чтобы привести лошадей. Обычный ли это был разговор?

– Нет, это был разговор очень серьезный, важный как для него, так и для меня. Я расскажу вам, о чем мы тогда говорили.

Я употребил множественное число, так как к нам подошел Виннету.

– Говори.

– Когда вы ушли, мы уселись рядом. Оказалось, что у нас общая родина, и мы стали разговаривать на нашем родном языке. Он многое пережил, многое перенес и рассказывал мне об этом. Он сказал, что очень полюбил вас и желал бы иметь возможность умереть за Виннету. Несколько минут спустя великий дух исполнил его желание.

– Почему он хотел умереть за меня?

– Потому что он любил тебя и еще по другой причине, которую я назову тебе после. Он думал, что смерть его будет искуплением.

– Когда он, умирая, лежал у меня на груди, он говорил с тобою на языке, которого я не понимал. Что это был за язык? – спросил Виннету.

– Это был наш родной язык.

– Говорил ли он также обо мне?

– Да.

– Что он сказал?

– Он просил меня сохранить тебе верность.

– Сохранить… Мне… Верность? Но ведь ты меня тогда еще совсем не знал!

– Я тебя видел, а кто видит Виннету, тот знает, с кем имеет дело, к тому же он мне рассказывал о тебе.