Иван Ле - Кленовый лист

Но стоило упомянуть о том стоне, как парень, не раздумывая дальше, полез-таки к люку. Теперь Олегом руководило двойственное чувство — любопытство и страх. Грудь распирало от неописуемой радости, что он все-таки застопорил якорем этот корабль. Хотя утренний холод в океане немного донимал парня, но руки дрожали от волнения, когда ухватился ими за один из вентилей задраенного люка.

Пришлось лечь на холодный металл палубы, плечом помогать, чтобы вентиль послушался его слабоватых детских рук. Со скрипом таки сдвинулся первый вентиль. Дальше он пошел крутиться значительно свободнее, даже сам с разгона прокручивался на целый полукруг.

А катер еще выше поднимало на волнах, начало чаще срывать с якоря. Теперь Олегу уже нетрудно было догадаться, что надо удлинить цепь якоря. Парень вернулся к будке, просто подвинувшись по палубе вниз. Только мгновение нужно было, чтобы отвести рычаг к себе на «плюс». Опять загрохотало, задрожала палуба: где-то разматывалась цепь. Катер медленно двинулся за волной, почувствовав свободу. Олег еще раз повернул рычаг, грохот цепи стих, катер ощутимо дернулся, как сом на удочке, и остановился теперь уже намертво привязанный на удлиненной цепи якоря.

Наконец снова добрался до люка. Открутил все вентили. О холоде забыл, душно ему становилось. К тому же и солнце пригревало сверху. Легкий ветерок наносил брызги из волн воздушной росой.

Олег слегка дернул люк на себя. Он шевельнулся, но опять лег на свое укатанное место.

— Тяжеловато, вижу, и матросам возиться возле этого хозяйства, — произнес и чуть не упал, рванув его со всей силы. Люк был на петлях.

Только теперь по-настоящему услышал безнадежно горький плач или стон. Не рассуждая дальше, опустил люк, хлопнув им о палубу, и опрометью бросился по трапу, едва осознавая, что это он спускается в трюм корабля.

Мамочка моя! Какие тут хоромы, по сравнению с их каменным строением имени Романа Гордейчука. Повсюду, в основном по углам, валялась матросская одежда, сбитая непрерывной болтанкой корабля. Между нею — расстрелянные гильзы, консервные банки, оружие.

А стон умолк. Олег оглянулся вокруг, чуть ориентируясь в этом наклонном помещении. За трапом качалась на петлях открытая дверь то и дело, покачиваясь, жалобно скрипя.

Вот кто «плакал», — сделалось даже стыдно, что обычный скрип обвисших дверей он принял за жалостный плач.

Осторожно, замирая от волнения, заглянул в эту дверь. Там была одежда, консервы, книги, посуда, оружие...

И снова тот стон. Не скрип, так как он не прекращался, а человеческий стон. Бросился к другой двери, что приютилась сбоку. Никого. Напротив — еще одна дверь.

Так где же живет то, что так жалобно подает свой голос о спасении?

Пугающая тишина за ними. Только эхо от ударов волн о железо катера заполняло все вокруг. Лихорадочно, уже со знанием дела, взялся откручивать задраенные двери. Время от времени прикладывал ухо, прислушивался. И, все время дрожа от волнующего нетерпения, бесстрашно открывал дверь...

Чуть не упал, пораженный удивительным зрелищем. Мог предполагать все: матросы задраили здесь африканского тигра, выводок орангутангов, гремучую змею, заряженную мину-автомат, что взрывается при внезапном раскрытии двери. Но того, что увидел, не предполагал.

Группа Марии Иосифовны выросла в целый партизанский отряд. Но кроме бойцов в отряде были еще и дети. В том же лесу пришлось обосноваться на дольше. Разыскали удобное, почти неприступное место на стыке двух рек.

Кончались августовские дни, отцветало благодатное лето, прокрадывалось время желтеющих листьев, пора журавлиных ключей.

Крепко встали лагерем. Это связывало боевитость отряда Марии Иосифовны.

— Я согласна, — с трудом отрываясь от собственных мыслей, сказала Мария на предложение Виктора. — Но задерживаться дольше на этом месте не надо. Наступает осень, пойдут дожди. В этих землянках с детьми не усидеть. И фронт отходит все дальше, уже около Днепра. После ликвидации обоих мостов гитлеровцы притихли здесь, куда-то перебазировались. Даже железнодорожная комендатура уехала. Может, поискать их надо, не давать покоя в тылах.

— Справедливая мысль, — соглашался Виктор. — А детей надо поселить у Христининой свекрови, чтобы самим свободно оперировать. Конечно же, вредить им, проклятым немцам, на каждом шагу уничтожать!

Мария Иосифовна словно проснулась от какого-то тревожного сна. Глаза загорелись упорством, тем самым, которое помогло ей еще в первые дни обезвредить часового на железнодорожной станции, поджечь фашистские бензоцистерны.