Иван Ле - Кленовый лист

— Как и вчера. Спрос на такой товар небольшой, но наше слово — закон! Как и вчера.

— А формальности? — спросил Безрух, как делец, давая тем понять, что он согласен.

Где-то около печи с пола для спанья поднялся второй «испанец» и, немного покопавшись во внутреннем кармане, протянул Безруху бумажку — заготовленную для отправки телеграмму.

— Только подписать и отправить по штабному телетайпу эту телеграмму, — сказал на английском языке.

Телеграмма была короткая, отпечатанная на машинке. Безрух быстро перебежал ее глазами и, как тарелку, протянул эту бумажку высокому — мол, кладите.

— Сразу же после подписания и отправки телеграммы получаете половину, но... приличными немецкими марками. Вторую половину, долларами, получите на соседней железнодорожной станции, как только отправите нас обоих поездом, а еще лучше — авто до передовых частей наступающих войск фюрера.

Безрух все еще держал протянутой руку с бумажкой. Губы расплылись в едкой улыбке неверия.

— «Расскажите вы ей, цветы мои...» Ах, вы не понимаете наших благородных романсов. Короче говоря: первая половина кладется на стол при торжественном подписании этой хартии будущей судьбы генеральской дочери. Валюта... Собственно, валюта на территории рейха пусть будет и в марках. Но в порту мне нужны доллары! Я еду туда, значит, вы понимаете, как мне нужна международная валюта!..

Высокий немного поколебался, и то больше для формы, затем решительно подал руку. Согласие, полное согласие, хотя уважаемый Адам... шкуру дерет со своей же брата, тайного сотрудника.

Адам Безрух положил бумажку на стол, погладил ее мизинцем правой руки, еще раз перечитал и в двух местах показательно исправил текст. Высокий отсчитал ему фашистские марки, выкладывая их стопками рядом с телеграммой. Безрух переписывал исправленную депешу на военный бланк, но украдкой с наслаждением следил за руками «корреспондента», которые с натренированной ритмичностью отсчитывали кредитки. И когда «покупатель» с размахом азартно ударил по стопке последней кредиткой, Безрух пригнулся и добросовестно подписал своим привычным росчерком телеграмму:

«...Дочь советского генерала Андрея Дорошенко немедленно переправить надежным средством нейтральный порт Сетубал сдать мисс Гревс Катабанья три обер-лейтенант Адам Безрух».

Подписал и отодвинул мизинцем. Не останавливая движения, тяжко положил ладонь на кучу денег. Безудержная улыбка удовлетворения, как в зеркале, отразилась такой же улыбкой победы на лице его щедрого покупателя.

Хозяйка дома, пожилая женщина, еще с прошлого вечера и всю ночь решала свою судьбу, судьбу дома, хозяйства под лесом в деревне, судьбу какого-то жизненного уюта. Вслушивалась в непонятные ей горячие разговоры и по окончании торга тщательно убрала, подмела дом. Только тогда тихо вышла на улицу.

Постояльцы прифронтовой линии будто и не замечали ее. Только видели, как она потом возилась во дворе, но... к ночи не вернулась в дом. Обер-лейтенант Безрух, единственный из четырех постояльцев, прекрасно говорил на родном ей языке. Или такую ​​натуру безудержную имел, щеголяя перед чужой женщиной, или по каким-то другим соображениям проговорился о какой-то генеральской дочке, которую он якобы для безопасности в первый день войны вывез из пограничной зоны к своим знакомым в один портовый город.

— Сирота. Почти беспризорный ребенок, а тут такая война! Едва выхватил, спас... — хвастался обер-лейтенант добротой сердечной.

Даже поверила женщина: чего не бывает на свете. Вполне возможно, что фашист что-то имеет в сердце, если так заботится о ребенке. О том, кто тот жестокий генерал, даже кто мать, безоглядная женщина не выспрашивала, потому что решила бросить дом, хозяйство и пойти где-то пересиживать войну вдвоем с невесткой-солдаткой.

Фашистские солдаты, ее жильцы, поздно вернулись на квартиру и, хоть поняли, что остались одни на хозяйстве, не придали этому особого значения. Все равно должны были уезжать.

На другой день отправились обратно по трассе до ближайшей железнодорожной станции. Документы у всех были, как говорится, в полном ажуре. Военная подчиненность для корреспондента была на войне скорее условностью, а в такой лихорадочной поспешности победителей, у кого там будет время интересоваться еще и ими.

Каких-то два десятка километров будет безопаснее им пройти пешком. Теперь тут столько ходит их брата. Дорогу ни у кого не спрашивали, чтобы не вызывать подозрения. Где-то ночью в лесу их и застал страшный грозовой ливень. Ни назад вернуться, ни идти в такую ​​погоду дальше не было смысла. Пришлось прятаться под самые густые деревья, ютиться под ними, пережидать...