Уилбур Смит - Птица солнца

В тот момент, когда мне потребовалось, выключили свет, и на экране за моей спиной появилось первое изображение.

Это был белый царь, гордый и надменный, величественный в своей подчеркнутой мужественности и золотом вооружении. Публика сидела в восхищенном молчании, свет экрана озарял ряды ошеломленных лиц, тишину нарушал лишь лихорадочный скрип перьев журналистов в переднем ряду, а мой голос продолжал опутывать слушателей чарами.

Я довел рассказ до того места, где мы исследовали прилегающую к холмам равнину и пещеру, но еще не открыли замурованный туннель за белым царем.

По моему сигналу вновь зажгли свет, и аудитория зашевелилась, возвращаясь к действительности, — все, кроме его светлости, который сдался наконец портвейну и спал мертвым сном. Его единственного из двухсот собравшихся мой рассказ оставил равнодушным. Даже Уилфрид Снелл был ошарашен. Он походил на профессионального борца, старающегося подняться с ковра до гонга. Я невольно восхищался им: этот человек был игроком до мозга костей. Он наклонился к Де Валлосу и громовым шепотом произнес:

— Типичная кладка банту тринадцатого столетия, разумеется. Но очень интересно. Подкрепляет мою теорию о времени иммиграции.

Я молча ждал, положив на кафедру сжатые кулаки, склонив голову. Иногда мне кажется, что из меня вышел бы хороший киноактер. Я медленно поднял голову и молча посмотрел на Уилфрида, сделав несчастное лицо. При виде этого он приободрился.

— Конечно, эта роспись ничего не доказывает. По правде говоря, это, вероятно, банту на пороге инициации, аналогичный Белой леди из Брандберга.

Я продолжал молчать, давая ему возможность заглотить приманку, как большому марлину, — я ждал, чтобы крючок прошел поглубже. И не спешил дернуть за леску.

— Боюсь, никаких новых свидетельств здесь нет.

Он с довольной ухмылкой оглянулся, и его последователи закивали и заулыбались, как марионетки. Я обратился непосредственно к нему.

— Как только что совершенно справедливо заметил профессор Уилфрид Снелл, хоть все это интересно, однако никаких новых доказательств не дает, — сказал я, и все энергично закивали. — Поэтому пойдем дальше.

И я начал описывать открытие замурованного туннеля, наше решение сохранить белого царя и прорезать скалу за ним, описал, как открылось отверстие, и тут снова посмотрел на Уилфрида Снелла. Неожиданно мне стало жаль его; он больше не был моим неумолимым врагом, незаживающей язвой моей профессиональной жизни, он превратился просто в нелепого толстяка.

Словно поэт Хай, Топорник богов, врубился я в него. Рассек на куски перечислением: свитки, топор с грифами, пять золотых книг.

Я говорил, а один из помощников выкатил тележку, накрытую зеленым бархатом. Она приковала к себе все взоры; по моему знаку помощник снял бархат: на тележке лежал огромный, блестящий боевой топор и один из свитков.

Уилфрид Снелл осел в кресле — живот придавил ему колени, пурпурный рот расслабленно открылся, — а я прочел слова из первой золотой книги Хая:

— «И пусть читают его слова и радуются, как радуюсь я, пусть слышат его песни и плачут, как плакал я».

Я умолк и осмотрелся. Все были захвачены рассказом, все, даже Лорен, Хилари и Салли. Они все это уже знали, но невольно подались вперед, и глаза их сверкали.

Уже семь тридцать, с удивлением заметил я. Я прихватил лишний час, а сидевший рядом президент не сделал ни одного замечания.

— Мое время истекло, но рассказ не окончен. Завтра утром профессор Элдридж Гамильтон прочтет свой доклад о свитках и их содержании. Надеюсь, вы все сможете на нем присутствовать. Ваша светлость, президент, леди и джентльмены, благодарю вас.

Стояла полная тишина. Целых десять секунд никто не шевелился и не говорил, затем все вдруг вскочили и яростно зааплодировали. Впервые с основания Общества в 1830 году научному докладу рукоплескали, как выступлению на сцене. Все вышли из рядов, столпились вокруг меня, пожимали мне руки, задавали вопросы, на которые я и не надеялся ответить. Со своего места на сцене я видел, как Уилфрид Снелл поднялся и тяжело и неуклюже зашагал к двери. Он шел один, шайка подпевал его покинула и присоединилась к толпе вокруг меня. Я хотел окликнуть его, сказать, что мне его жаль, что я с удовольствием пощадил бы его, но не находил слов. Он все сказал сам уже сотни раз.

На следующее утро об этом писали все газеты, даже «Таймс» позволила себе драматическую ноту, объявив: «Открытие карфагенских сокровищ — наиболее значительное событие в археологии после обнаружения гробницы Тутанхамона».