Александр Бруссуев - Полярник

Ну а мы же, засолив найденную по случаю на палубе летучую рыбу, либо полученную по договоренности у повара красную, делали себе сложные бутерброды и радовались жизни.

Урки же, как по моему ненавязчивому предложению мы, русскоязычные, величали филиппинцев, жрали все, что не приколочено. В основном, рис. Один шестидесятикилограммовый урка за день мог легко умять килограмма три отварного риса и попросить добавки. По этому поводу они никогда не пользуются вилками при еде. Берут в каждую руку по ложке — и процесс пошел, залюбуешься. Одной ложкой сгребают еду, другой ее принимают и мгновенно забрасывают в рот, как уголь в топку. Несколько минут — и тарелка пуста. У урки улыбка до ушей, он ждет добавки. При этом они ухитряются еще энергично разговаривать, делиться впечатлениями. Их бы на камеру снимать и в фастфудах показывать, да нельзя, обидятся.

Впрочем, не будучи рабом желудка, достаточно спокойно переносил судовые продовольственные программы. Все равно, как бы ни извращались повара, а лучше супа, приготовленного женой или мамой, им не сделать.

Вновь потянулись часы, достаточно утомительные для их преодоления. Дед, падла, с нескрываемым удовольствием на лице пытался обременить меня работой, совсем необязательной, порой. Отказывать ему я не имел права — саботаж! Но вот потребовать обеспечить всем необходимым, согласно правилам техники безопасности — это, пожалуйста. Тот бегал за защитой к буйнопомешанному голландскому капитану, но скоро оставил свои попытки, когда я, распечатав требования ИМО (международной морской организации), выдержал словоистязания с последним (первым после бога).

— Что ты хочешь, дед? — утомившись беседой со мной, поинтересовался мастер.

— Хочу, чтобы его списали! — взвизгнул стармех.

— Что ты на это скажешь? — обратился на сей раз ко мне капитан.

— Да я, в принципе, не против, — ответил я. — Но, от работы я не отказываюсь. Также прошу увеличить мне жалованье в связи с тем, что мой контракт истек, а я до сих пор здесь.

— Ладно, идите оба! — в сердцах махнул он рукой и ушел в трехдневный запой. Усы у него обвисли еще сильнее.

Мы встретились в коридоре как-то, когда уже ехали снова в сторону Японии.

— Ты еще здесь? — удивился он.

— Угу, — ухмыльнулся я.

— Почему? — капитан вскинул брови. Усы тоже зашевелились к носу, но безуспешно, и снова поникли.

— Да работа у меня такая! — сказал я и пошел по своим делам. На сей раз я развлекал себя тем, что зашивал кроссовки с неброским названием «Найки». Порвались они, сердечные, через пять месяцев неэнергичной носки (раз в неделю). Правда, покупал их я в китайском магазине за двадцать два доллара. Да простят меня реальные производители за такое предательство!

Мастер еще мгновение постоял в раздумье, обозвал пространство «шайзе», грянул свистом бравую песнь и ушел по своим правительственным делам (подозреваю, что дела эти булькали и имели крепость в сорок градусов). Вообще-то все мы знаем, что свистеть в море нельзя. Но гордые и независимые европейцы часто пренебрегают этим запретом. А мы, суеверные, заслышав свист начальствующей особы, непроизвольно втягиваем головы в плечи и ждем беды.

Эх, сюда бы моего самого первого капитана, который вывернулся передо мной наизнанку на плавательской практике в бытность мою студентом ЛИВТа. Очень невысокого роста, лысый с абсолютно прозрачными глазами, он производил впечатление маньяка. Таким он и был, этот шишок с фамилией Шишук. При любом удобном случае таскался за мной и учил морским правилам и обычаям. Что бы я ни делал, все отдавало кощунством на его взгляд.

— Ты бы еще свистеть начал! — пугал он меня и с видимым удовольствием начинал учить жизни.

Впрочем, некоторые вещи, поведанные мне, были вполне разумными. Не все суеверия мракобесные. Пару раз изрядно ударившись головой, я навеки уверовался, что внутри судна нельзя наступать при движении на любые препятствия под ногами — их нужно всегда перешагивать — подволоки-то низкие, можно ненароком и голову сломать. Нельзя бросать за борт окурки, тем более мочиться с борта. Тут уж дело не в сохранении экологии, а в том, что море кормит нас, дает нам работу, надо его уважать.

Научил меня Шишук многому, а самое главное — делать вид очень занятого человека и стремительно исчезать при приближении любого начальства.

Тогда я думал, что капитан только ко мне, неопытному, питает страсть учительства. Меня несколько удивило, что это его хобби распространялось на весь экипаж, независимо от возраста. Все было достаточно беззлобно, но уж так надоедливо!