Олесь Донченко - Карафуто

Неизвестный был обут в деревянные ботинки — геты. Из-под коротких штанин выглядывали голые ноги, черные от грязи. В руках у него болталось небольшое ведерко с белой краской и подмазок.

Черные глаза неизвестного с любопытством осматривали Володю. Какой-то миг оба молчали, изучая друг друга. Володя понял, что это японский рабочий. Сероглазый, загорелый, с непокрытой головой стоял он перед юношей и сам, наверное, испуганный их неожиданной встречей.

— Здравствуйте! — первым поздоровался на японском языке Володя.

Японец почему-то быстро оглянулся вокруг и только потом ответил на приветствие.

— Кто ты? — спросил он у юноши. — Ты русский?

Володя молчал. Рабочий, наверное, заметил, что юноша смутился. Он подошел ближе, заглянул снизу в Володины глаза и шепотом сказал:

— Я знаю, кто ты.

Володя быстро глянул на японца.

— Я знаю, — говорил тот дальше. — Вчера на лесоразработки приезжал полицай и всех спрашивал, не видели ли мы молодого русского… преступника, который бежал из тюрьмы… Нет, нет, я знаю. Он говорил о тебе…

Володя видел, что врать нет смысла. Наоборот, здесь надо говорить правду. Если японец захочет его выдать — ничто не поможет.

— Да. Я из Советского Союза, — сказал юноша.

Японец пристально глянул на него.

— Я думал, что ты — из белых. Я не знал, что ты из Советского Союза!

На его лице ясно проступили теперь и радость и большая тревога. Он глянул на ноги юноши, на его крайне истоптанные башмаки, из которых выглядывали исцарапанные, окровавленные пальцы, на разодранную одежду и щелкнул языком.

— Плохое дело, — сказал он. — Ты далеко не убежишь. Ты, наверное, голодный?

Володя понимал любое его слово.

— Да, я голодный, — ответил.

Тогда японец еще раз пристально осмотрелся на все стороны и подал Володе знак следовать за ним.

Они шли час или два. Впереди — японец, за ним — Володя. Японец успел рассказать, что он — дровосек, старшина артели, что его зовут Окума и что сегодня он белой краской помечал деревья, которые завтра должны спилить дровосеки.

Вскорости Володя услышал свист и визг механической пилы, подсекающей ствол. Донеслись голоса людей. Юноша встревожился.

— Не бойся, — успокоил Окума. — Хозяина нет, приказчика нет. Они наведываются нечасто. А рабочие не выдадут, верь мне, как ясному солнцу на небосводе. Я знаю своих товарищей. Не бойся.

Он привел Володю в небольшой деревянный барак.

— Наша артель — двадцать человек. Все живем здесь. Я — Окума. А ты?

— Иван, — ответил Володя. Это имя японцу более легкое было произносить.

— Иван! — весело повторил Окума. — Иван! Советский Союз! Совєто!

Он поставил перед Володей чашку с патто — едой из квашеных бобов. Юноша жадно набросился на еду.

Тем временем Окума достал из-под лавки пару деревянных сандалий и примерил их Володе на ногу. Сандалии пришлись в самый раз.

Вечером возвратились с работы дровосеки. Их было двадцать пасмурных лесовиков, почерневших, изможденных, с запавшими щеками. Скулы выпячивались, как желваки, веки тяжело прикрывали глаза.

Они входили в барак молча, молча посматривали на Володю и падали на широкий пол, служивший им кроватью. У многих от переутомления дрожали руки.

— Приезжал приказчик, — сказал один из них, глянув на Окуму. — Уехал.

Под глазом у него был синяк. Окума заглянул ему в лицо.

— Морита, что это у тебя?

— Приказчик.

— Я так и думал, — покачал головой Окума.

— Он нашел, что у моей пилы тупые зубья.

— О, у него у самого зубы слишком острые.

— Спилим, — сказал Морита.

Володя глянул на него внимательнее. Это был старый японец-дровосек.

— Спилим, — повторил он упрямо. А так как никто ему не ответил, то он толкнул локтем соседа и еще раз сказал, будто желая услышать его поддержку:

— Спилим. А?

— Мы ему покажем! — ответил сосед.

Это был молодой парень дровосек, по всей видимости, не японец. У него были большие прозрачные глаза, круглые, как у совы, и, длинные каштановые волосы, зачесанные назад.

Заметив, что Володя смотрит на этого парня, Окума сказал:

— Русский, как и ты. Хабаров. Хабаров — его звать.

— Дровосек?

— Дровосек. Из нашей артели. Горячий. Хозяев не любит. Приказчиков не любит. Рабочий народ любит. Горячий. Ты горячий, Хабаров?

Парень улыбнулся:

— Горячий, Окума.

Потом японец громко сказал:

— Придвиньтесь все ближе!

Все подняли головы, кто лежал — поднялись. Все окружили тесным колом юношу и Окуму.