Олесь Донченко - Карафуто

— Ну? Заступ?

— Да. И сейчас… он копает яму…

В самом деле, на небольшой тюремный двор пришел офицер. Жандарм выкопал яму. Удивленный Володя видел, как Хирата собственноручно бросил в яму зеленый мяч. Жандарм начал забрасывать, а офицер, не жалея ни своих ботинок, ни желтых блестящих краг, ногами втаптывал землю. Потом оба ушли.

— Ни черта не понимаю! — развел руками Иван Иванович. — Почему они так испугались этого невинного мяча? Чума в нем, что ли? И тут… я припомнил эту загадочную смерть на «Сибиряке». В самом деле, все это похоже… на какую-то чуму.

Но к тому времени собственное положение, в конце концов, гораздо больше интересовало геолога и Володю, чем эта история с зеленым мячом. Оба скоро о нем забыли.

В каменном мешке быстро вечерело, хотя на улице еще, наверное, догорал день. Отец и сын легли на доски, что служили им кроватями. От досок пахло сосной, и к этому запаху присоединялся тяжелый запах плесени от стен и пола.

— Наши стражники, наверное, считают, что после завтрака у Куронуми нам не захочется есть. Нам не дали ни обеда, ни ужина.

— Подождите еще немного, отец. Может, принесут жареных рябчиков.

— … И ананасов с Формози, которые получил карафутский губернатор.

— Я, отец, согласный даже на морскую капусту и сою.

— А я, сынок, даже на вареного осьминога. Наверное, надо-таки быстрее уснуть. Утром нас обязательно покормят — такой международный обычай.

Ночью сквозь сон геолог почувствовал, что его толкают. Он схватился и увидел свет карманного фонарика, направленный ему прямо в лицо.

— Вставай! Надо ходить! Надо ходить начальник Куронума! — повторял, перекручивая язык, полицай.

Иван Иванович поднялся. Проснулся и Володя.

— Куда, отец? — спросил он тревожно осипшим спросонья голосом.

— Зовет Куронума. Что за гадость? Ночь на дворе, никуда я не пойду! Передайте, пожалуйста, господину начальнику, что если он хочет извиниться, то пусть, во-первых, придет ко мне сам, а во-вторых, — это делается не ночью. Подумаешь, как припекло!

Полицай постоял, посветил фонариком и вышел.

— Не дают даже спать человеку! — брюзжал геолог.

В темноте не видно было его лица, но Володя почувствовал, что отец очень взволнован, хотя старается это скрыть.

Не успели отец и сын снова уснуть, как пришел тот же полицай с фонариком.

— Господин начальник Куронума просит извинить, господин начальник получить телеграмма с Советский Союз. Надо ходить господин Куронума, надо читать телеграмма.

Надежда придала геологу юношеской живости. Где-то глубоко, в дальнем уголке сердца, шевелилось сомнение, но Иван Иванович гнал его от себя. Бесспорно, телеграмма. Как же иначе? Зачем бы Куронума звал к себе ночью? Определенно, что-то очень важное.

— Пошли, Володя. Надо идти. Телеграмма. Не я говорил — японский самурай будет извиняться!

Но полицай решительно запротестовал:

— Один! Один ходить! Господин начальник говорить — один!

— Ну что ж. Оставайся, Володя. Не будем гусей дразнить. Надеюсь, скоро вернусь.

Уже в дороге, идя в сопровождении двух дежурных, Дорошук подумал, что если в самом деле пришла телеграмма с родины, то почему Куронума позвал его одного? Почему, в конце концов, не отдал приказ об их освобождении из тюрьмы? А впрочем, самураи, кажется, не с большой охотой освобождают советских граждан.

Тьма стояла вокруг такой густой стеной, что слабенькие одиночные фонари совсем утопали в ней, оставляя только тусклые желтые пятна. Было, наверное, далеко за полночь, на улице — ни единого звука. В ночной тишине только стучали сапоги двух часовых, что шли рядом с геологом.

Ивана Ивановича привели в полицейское управление. Несколько ступенек вели в полуподвал. Яркий свет ударил в глаза. Геолога встретил знакомый ворчливый голос господина Куронуми.

Начальник полиции сидел за столом рядом с белогвардейцем Лихолетовым. Оба теперь были в форменных черных мундирах с наплечниками. Пучок волос на блестящем черепе начальника полицейского управления воинственно торчал вверх, черные лакированные усы топорщились, как ежовые иглы.

— Господин Куронума просит присаживаться, — перевел Лихолетов. — Никакой телеграммы нет, это был дипломатический ход, чтобы не поднимать лишний шум.

Дорошук стиснул зубы и молча сел на деревянный стул.

— Губернатор утвердил решение, — переводил штабс-капитан слова начальника полиции, — отдать вас с сыном под суд.

Дорошук быстро глянул на Куронуму.