Олесь Донченко - Карафуто

Совсем близко слышался страшный, беспрерывный грохот. Находясь на гребне высокой волны, он на секунду увидел седую жуткую стену и догадался, что это — береговой прибой. На расстоянии двух десятков метров клекотала пена у скал. Володя с невольным отчаянием заработал руками и ногами, стараясь задержаться в море. Он скользнул вниз, и в тот миг, когда многотонная масса воды должна была всем весом упасть на него, он составил руки стрелой, нырнул под волну и пронизал ее насквозь. Он плыл назад, в море, сражаясь за каждый метр. Невыразимый ужас гнал его подальше от скал, от седой линии прибоя.

Юноша знал, что там, на камнях, смерть. Но плыть против волн было безмерно тяжелее, чем качаться на их вершинах. Володя быстро убедился, что дальше бороться у него нет сил.

Могущественный бурун-великан надвигался на него. Юноша хотел нырнуть под него, но изнеможенное тело чуть двигалось. Бурун свалился на голову со страшной силой.

Целый день не закрывалась дверь квартиры геолога Дорошука. Еще утром к Вере Герасимовне приехал председатель городского совета — высокий мужчина с рыжими усами. Он первый принес весть о гибели «Сибиряка». Очень осторожно, мягко начал он говорить с Верой Герасимовной, но она сразу же догадалась, что случилось несчастье, и покрылась бледностью.

Приезжал врач, дважды наведывался секретарь партийного комитета, приходили соседи, знакомые, товарищи Володи. Вера Герасимовна лежала на кушетке с синяками под глазами, обессиленная и желтая.

Страшное горе, которое так неожиданно свалилось на женщину, опустошило сердце, затмило разум. В мыслях носились слова сочувствия и скорби, высказанные людьми, желающими поддержать ее в горе. Но многих из них Вера Герасимовна впервые видела. Они входили и выходили суровые, огорченные, притихшие…

Ночь прошла без сна. В болезненном бреду женщине мерещились лица мужа и сына, потом поднимались высокие волны, Вера Герасимовна слышала, как, потопая, кричал ее Володя. Она срывалась с кровати и босиком бежала к порогу. Ее перехватывала сестра, успокаивала и снова укладывала в постель.

На следующий день самолет привез центральные газеты. В черной рамке был напечатан некролог и большой портрет Дорошука. В заметке о гибели «Сибиряка» со всем экипажем и с пассажирами сообщалось, что на место катастрофы прибыл пароход «Куйбышев», который принял сигналы «SOS», но было уже поздно.

Позже на сахалинский берег, у мыса Пильво, что в километре от японской границы, выбросило мертвые тела капитана «Сибиряка», врача и трех матросов, а также обломки шлюпки, которая, по всем признакам, принадлежала погибшему пароходу. В скором времени на прибрежных скалах был найден еще один изуродованный труп, в котором едва можно было узнать Птичко, радиста с «Сибиряка».

То, что ни Володи, ни мужа не нашли, временами рождало у Веры Герасимовны неясную надежду, но газеты в один голос говорили о гибели всех членов геологической экспедиции.

После опубликования некролога начали пачками поступать телеграммы и письма. Они шли со всех концов Советского Союза. Письма грудой лежали в ящике, на кровати, белели на столе. Веру Герасимовну это глубоко поразило, ее собственное горе было горем тысяч и тысяч людей, большинство которых никогда не видели Ивана Ивановича. Это отгоняло отчаяние — тяжелое, как те волны, которые поглотили дорогие, родные глаза…

Наверное, на третий или, может, на четвертый день после катастрофы Вера Герасимовна тихо подошла к двери Володиной комнаты. Было далеко за полночь. Она постояла под дверью и начала прислушиваться. Пусть будет так, как было раньше. Ничего же не изменилось. Володя в своей комнате, наверное, готовится спать, слышно, как он заводит часы. Он получи их в подарок от отца, когда перешел в седьмой класс. Тогда ему было четырнадцать лет. Как быстро летит время! Сейчас у мальчишки на верхней губе уже начали пробиваться усы, и он иногда задумчиво пощипывает их двумя пальцами. А если волнуется, нижняя губа так трогательно, по-детски дрожит.

На полу в комнате Вера Герасимовна как-то подняла бумажку, где было нарисовано сердце, пронзенное стрелой, а под сердцем вились спешные неровные строки:

«Дорогой Володя! Это мое сердце так по тебе страдает!» И хотя мать сделала вид, что не прочитала, но Володя покраснел, бедняга, аж уши засветились… Юность, юность!..

Вера Герасимовна припомнила свои школьные годы и стихи, которые она когда-то написала и которые начиналось так: