Александр Дюма - Цезарь

Помпей отказался оставить ему легионы. – Эти легионы составляли почти двадцать тысяч человек. Цицерон возвращался из Киликии. Он хотел, прежде всего, мира. Он просил Помпея не быть столь суровым к Цезарю, потому что излишняя суровость должна будет довести его до крайности. Но Помпей ответил, что довести Цезаря до крайности – это и есть его главное желание, потому что тогда с ним быстрее будет покончено.

Цицерон снова возразил ему, напомнив о решениях народа, об армии, отправленной в Сирию, и о том, что гражданам запрещено вновь поступать на военную службу к Помпею.

– С чем вы будете воевать против Цезаря? – спросил он.

– Что ж! – ответил Помпей; – стоит мне только топнуть ногой, и из земли появятся солдаты!

Цицерон наконец склонил Помпея согласиться на требования друзей Цезаря, которые пошли на новые уступки.

Вместо того, чтобы сохранить за собой два легиона, Цезарь довольствовался шестью тысячами человек.

– Быстро предложите это сенату, – сказал Цицерон Антонию. – Помпей согласен.

Антоний побежал в сенат и вынес это предложение. Но консул Лентул наотрез отказался от него и выгнал Антония и Куриона из сената.

Антоний вышел, осыпая сенаторов проклятиями; затем, решив, что для Цезаря настал момент поставить на карту все ради всего, он вернулся домой, переоделся в платье раба, убедил Куриона и Квинта Кассия сделать то же самое, и втроем они выехали на взятой внаем повозке из Рима, чтобы добраться до Цезаря и доложить ему обо всем, что произошло.

Цезарь был в Равенне, где при нем был только тринадцатый легион, когда прибыли трибуны. Он не ожидал подобной удачи. За него уже была сила, почти было право; Курион, Антоний и Квинт Кассий принесли ему законность.

Как только они заметили вдалеке солдат, Антоний закричал:

– Солдаты! Мы народные трибуны, изгнанные из Рима. В Риме нет больше порядка; трибуны не имеют больше свободы говорить; нас изгнали, потому что мы стоим за справедливость, и вот мы здесь.

Прибежал Цезарь. Он не мог поверить в подобное счастье. Он встретил Куриона, Антония и Кассия с распростертыми объятиями, и в ту же минуту поручил им командование войсками.

Он ждал лишь этого случая, чтобы отомстить за оскорбления и неблагодарность, которые вот уже полгода его принуждали пить полной чашей.

Прибавьте ко всему тому, что мы рассказали, что Марцелл и Лентул лишили жителей Неокома права гражданства, которое Цезарь недавно пожаловал Галлии. Кроме того, в присутствии консула Марцелла высекли одного из сенаторов; и когда тот потребовал, чтобы ему, по крайней мере, объяснили причину подобного оскорбления, Марцелл ответил, что довольно и того, что такова его воля, и что те, кто недоволен им и Римом, могут отправляться жаловаться Цезарю.

Чаша переполнялась.

Это было положение Бонапарта в Египте, которого ежедневно оскорбляла Директория. Аналогия получается полной, включая Помпея. Французского Помпея звали Моро. [54]

Не следовало терять ни минуты. У Цезаря было с собой только пять тысяч человек пехоты и триста конницы.

Но он рассчитывал на тех солдат, которых пошлют против него, и которые раньше служили под его началом; он рассчитывал на своих ветеранов, которым он дал отпуск, отправив их в Рим на голосование; и на те два легиона, что он отдал Помпею, каждый человек из которых, уходя, получил от него по сто пятьдесят драхм; и еще, кроме всего этого, он рассчитывал на свою удачу.

Они собирались начать с захвата Аримина, крупного города в Цизальпинской Галлии; вот только при этом следовало не развязывать большого побоища и пролить как можно меньше крови; значит, это нужно было сделать внезапно.

Поэтому Цезарь приказал своим капитанам и солдатам взять только мечи; после чего он поручил командование армией Гортензию, провел день, наблюдая битву гладиаторов, незадолго до наступления ночи принял ванну; после ванны он отправился в обеденный зал и пробыл там некоторое время со своими сотрапезниками, приглашенными на ужин; где-то через час он поднялся из-за стола, радушно предложил гостям продолжать угощаться, пообещал им скоро вернуться, вышел, сел в наемную повозку, и отправился не по той дороге, которой должен был держаться; его факелы погасли, он сбился с пути, проблуждал всю ночь, нашел проводника только к утру, добрался, наконец, до своих солдат и капитанов, которым он назначил встречу в условленном месте, повернул в сторону Аримина и очутился перед Рубиконом – маленькой речкой, тонкой струйкой воды, знаменитой сегодня наравне с самыми полноводными реками, которая служила границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией.