Александр Дюма - Цезарь

Мануций утверждает, что видел там такую надпись: «Пусть через эту реку Рубикон никто не перейдет со знаменами, оружием или солдатами».

И в самом деле, на одном из ее берегов Цезарь был императором; на другом он будет просто мятежником. Так что он остановился, оробев от мыслей, которые завладели его разумом.

Неподвижно застыв на одном месте, он провел долгое время, обдумывая разные решения, приходившие ему в голову, взвешивая на весах своего опыта и своей рассудительности разные стороны своих замыслов. Затем он призвал своих друзей, и среди других Азиния Поллиона, и нарисовал перед ними все бедствия, которые последуют за переходом через эту реку; и как человек, который имеет право заранее требовать суда над своими решениями, он вопрошал потомков, как они оценят этот его шаг.

Играл ли Цезарь, или был искренен? Некое чудо, несомненно, подготовленное им, положило конец его сомнениям.

В тот самый миг, когда он, уже посовещавшись со своими друзьями, воззвал к солдатам, говоря им:

– Соратники, есть еще время, мы можем повернуть назад; но если мы перейдем эту реку, остальное будет решать оружие!

В этот миг, как мы уже сказали, на берегу реки показался вдруг необычайного роста человек, играющий на флейте.

Изумленные солдаты приблизились к великану. В числе этих солдат был один трубач.

Таинственный человек бросил тогда свою флейту, схватил трубу и, поднеся ее к губам, бросился в реку и, трубя во всю мочь, вышел на другой берег.

– Вперед, сказал Цезарь, туда, куда призывает нас глас богов и людская несправедливость. Alea jacta est! (Дословно: Жребий брошен! )

Плутарх говорит за него эти слова по-гречески.

– Кυβος άνερριφτω! (Дословно: Пусть жребий будет брошен! )

И, наконец, согласно Аппиану, он сказал:

– Настоло время остаться по эту сторону, на горе мне, или перейти его, на горе всему миру.

Цезарь не сказал ни слова из всего этого, и даже не упомянул Рубикон.

Но как бы ни были сказаны эти слова, ставшие пословицей, или не были сказаны вовсе, неоспоримым фактом стало то, что констатировал Тит Ливий: «Цезарь выступил против всего мира, имея пять тысяч человек и три сотни лошадей».

Назавтра еще до рассвета Цезарь завладел Аримином (ныне Римини). Эта новость взвилась с берегов Рубикона словно на орлиных крыльях и тяжело обрушилась не только на Рим, но и на всю Италию. Цезарь перешел Рубикон и шагал к Риму, – это означало гражданскую войну.

А что такое была гражданская война для римлян? Это было горе в каждой семье; это была смерть, входящая в каждый дом; это была кровь, льющаяся по всем улицам; это был Марий, это был Сулла.

Кто мог вообразить себе невообразимое? – кто мог вообразить, кто мог предугадать милосердного победителя? Это было незнакомо, невиданно, неслыханно, это было просто невероятно! Прошлые войны явили ужасную картину того, какой должна была стать и эта война.

Но на этот раз все было не так, как в другие войны, когда страх заставлял людей прятаться по домам. Теперь ужас гнал людей вон из домов. По всей Италии было видно, как бегут потерявшие голову мужчины и женщины. Казалось, сами города срываются со своего основания, чтобы обратиться в бегство и перенестись на другое место. Все устремилось к Риму; Рим был полностью затоплен этим людским потоком, который хлынул в него со всех окрестностей, ища в нем убежища. Каждый беглец врывался в него в таком смятении, что эта уличная буря, волновавшая людское море, которое захлестнуло перекрестки и площади, все нарастала, набирала силу, так что уже никакие доводы разума, никакая власть не могли сдержать ее.

И все новые мужчины и женщины, все более перепуганные, появлялись с криком:

– Цезарь идет!

И каждые губы повторяли:

– Цезарь! Цезарь! Цезарь!

Зачем же стремились в Рим все эти люди, эти города, эти народы? Они искали защиты у Помпея. Помпей был единственным, кто мог противостоять Цезарю. Каким в их памяти остался Цезарь? Расточительный и мятежный трибун, который предлагал и приводил в исполнение земельные законы. Кем был для них Помпей? Воплощением порядка, собственности, добрых нравов. Но Помпей потерял голову.

Поскольку нужно было свалить на кого-то вину, сенат свалил ее на Помпея.

– Это он, – говорил Катон, – возвеличил Цезаря во вред себе самому и Республике.

– Почему, говорил Цицерон, почему Помпей отверг такие разумные предложения, которые делал ему Цезарь?

Фавоний остановил Помпея на Форуме.