Кэти Остлер - Карма

Ох, Сандип. Ты точно решил его мне отдать?

Да. Я с самого начала писал его для тебя.

Но в нем же твоя история, Сандип. Твоя жизнь.

И я вручаю ее тебе.

Я беру и ничего не могу ему сказать. На страницах дневника – история моего молчания. Моего невыносимого страха. И моей любви.

И знаешь, о чем я тебя попрошу? Не жульничай, читай с начала и в конец не заглядывай.

Я смеюсь. Хорошо посмеяться с лучшим другом. Особенно когда ты вся в слезах.

Сегодня вечером я улетаю, Сандип.

Да? Я даже отчасти рад.

Почему?

Потому что теперь Амар точно не выдаст тебя замуж за вдовца с пятью невоспитанными детьми.

Ты прав. Это радует.

Тебе не терпится скорее вернуться домой? Сбежать из этой безумной страны?

Не терпится расстаться с тобой? Нет. Тысячу раз нет. Но остаться я не могу. А ты не можешь лететь со мной.

Сейчас нет, Майя. Но мы ведь с тобой совсем молодые. Будущее открыто перед нами. И все что угодно еще может случиться. Я могу закончить школу. И сделать этим приятное амме. А потом могу даже поступить в университет. И выучиться на врача, как Парвати. В Канаде нужны врачи?

На это уйдет целых десять лет, Сандип.

И к тому времени мы станем уже слишком старыми и страшными, чтобы жениться? Или слишком умными?

И как я буду без него жить?

Я снимаю с плеч наброшенное на них мамино сари.

У меня для тебя тоже есть подарок, Сандип.

Я держусь за один конец сари, другой отдаю ему. Мы складываем кусок ткани пополам. Встречаемся взглядами, смотрим друг на друга, не моргая. Потом еще раз складываем сари вдвое. Наши пальцы соприкасаются. Расстояние между нами с каждым разом сокращается. В конце концов нас разделяет идеально ровный оранжевый квадрат.

Я отдаю сари Сандипу. Он глубоко кланяется. На шелк падают несколько слезинок.

Я знаю, нам нельзя дотрагиваться друг до друга, но протягиваю к нему руку. Ветер сдувает у меня с кожи боль и уносит ее прочь.

Ее кожа пахнет мятой, – шепчет он. – У губ – вкус лимона и прохладной реки. Ее язык округлый, как галька, у меня во рту. Нет такой жажды, которой бы она не утолила.

Я касаюсь ладонью его лба.

Вот где я буду жить, Сандип. Всегда.

И здесь тоже, – говорит он. Целует мне пальцы и не сразу отпускает их от губ.

Пора прощаться. Но мы замерли. Стоим, не в силах расстаться. У обоих по щекам текут слезы.

Что ты будешь делать? Завтра, послезавтра?

Надо бы, наверно, найти Акбара.

Он будет в бешенстве, когда узнает, что мы продали Мумаль.

Он вообще легко в бешенство приходит. Но он мой брат. И к тому же спас мне жизнь.

Значит, ты вспомнил.

Да. Я вспомнил, почему у него оказалось твое сари. Пожалуйста, Майя, прости меня.

Тот день нам обоим хотелось бы забыть. И мы его забыли, Сандип.

Хочешь сказать, тогда случилось что-то еще? О чем мы так и не вспомнили?

Только об одном я не хотела бы никогда забывать. Но это одно так и не произошло.

Нам обоим понятно, о чем я говорю. О том моменте в гостинице, когда он не позволил мне раздеться.

Мы целуемся у кромки берега, руки опущены вдоль тел. Не стоит привлекать лишнее внимание. Мы научились быть сдержанными и благоразумными.

Когда самолет отрывается от земли, я смотрю на отца. Он сидит с закрытыми глазами, вытянув ноги. Ничего завернутого в бумагу у него на сей раз с собой нет.

На голове у него тюрбан. Я видела, как он в сосредоточенной задумчивости наматывает на голову этот длинный кусок синей хлопчатобумажной ткани. У меня такое ощущение, что он не снимет его всю долгую дорогу домой.

Ты будешь мне писать? – спросила я Сандипа перед тем, как мы расстались.

Если твой отец разрешит.

За это можно не беспокоиться. Вера требует от бапу искать прощения за грехи. А к тебе он, как ему кажется, был несправедлив.

Тогда я буду писать. И обещаю снова тебя разыскать, мери джан. Здесь. Там. Или где-нибудь посередине.

Я наклоняюсь и вытаскиваю из-под переднего сиденья подарок Сандипа. Развязываю бечевку, разворачиваю толстую вощеную бумагу.

Сверху на обложке приклеен маленький кусочек бумаги – старательно разглаженный, чтобы не осталось морщинок.

Написанные на нем слова почти невозможно разобрать.