Кэти Остлер - Карма

Я кричу ему: К этому и привел нас твой гнев? К новым неповинным жертвам?

Он шевелит губами и что-то шепчет, но очень тихо. Я наклоняюсь ближе к нему, чтобы расслышать слова: Где твое милосердие? Где твоя человечность?

Самолет падает в океан, и вода в нем воспламеняется. Мы все вместе плывем сквозь пламя. Руки у нас раскалены, как расплавленный металл, но тела мерзнут. Пока у нас хватает сил, мы кричим.

Помогите! Спасите нас от этих мук!

Я просыпаюсь в поту. Во рту пересохло. Не хватает воздуха. Я слишком поспешно открываю глаза, и меня ослепляет свет. Я зажмуриваюсь и снова открываю их, уже медленнее. В темноте что-то сверкает отраженным лунным светом. Форма предмета мне знакома, но мозг принимает правду не сразу.

Это лезвие. Нацеленное на мое горло.

Бапу, проснись, – шепчу я.

Лезвие поворачивается, поблескивая.

Проснись, бапу. Пожалуйста.

Он хрипит, поняв, где он и что делает. Смотрит на руку с ножом. На мое лицо. Его глаза наполняются ужасом.

Он соскакивает с кровати. Захлопывает за собой дверь туалета.

Там он бьется и бросается на стены, как будто попал в западню.

Кто-то колотит снаружи.

Что там у вас происходит? Открывайте сейчас же!

Я поворачиваю замок. Приоткрываю дверь в коридор – совсем чуть-чуть, на узкую щелку. И стараюсь дышать ровнее.

Он пьян? – спрашивает мужчина.

Нет…

Тогда в чем дело?

Коридор полон народу. Мятые пижамы. Оплывшие со сна лица. Все пытаются заглянуть мимо меня в номер.

У нас умер родственник, – объясняю я. – Мы в трауре.

Зеваки кивают и опускают глаза. Почтительно расходятся.

Прошу прощения, – говорит первый мужчина. – Я здесь управляющий и вынужден предупредить, что, если вы что-то сломаете, вам придется возместить ущерб.

Да, сэр. Разумеется, сэр.

Если снова поднимется шум, я вернусь. У нас приличная гостиница для приличных постояльцев.

Да, сэр. Поэтому-то мы у вас и остановились.

Я закрываю дверь. Падаю на колени.

И плачу так, что заглушаю крики отца.

Бапу?

Я открываю дверь туалета. Он сидит на полу. Раковина вырвана из стены. Осколки разбитого зеркала свисают, как сосульки. Окно распахнуто. Хочется надеяться, что нож уже валяется под ним в переулке.

Бапу, я знаю, что хочет от тебя Бог.

Я тоже знаю, Джива. Он хочет, чтобы я умер, пока снова не причинил вред тому, кого люблю.

Нет, бапу, он не этого хочет. Помнишь, ты рассказывал про Бхаи Канахья? Великого сикхского целителя, который поил водой всех раненых на поле боя, своих и чужих?

Помню.

Бог хочет, чтобы ты творил добро. Чтобы, как Бхаи Канахья, облегчал людям страдание.

Все не так просто, Джива.

Почему? Что может быть проще, чем делать добро?

Прежде чем делать добро, надо заслужить прощение. Наших грехов и слабостей.

Что ты такого сделал, бапу?

Дело в том, чего я не сделал, Джива. Я не бросился защищать братьев-сикхов. Я плохо искал тебя. Своим бездействием я погубил твою мать.

Каким образом?

Я никому ничего не сказал. Поездка должна была стать сюрпризом. Лила так бы обрадовалась.

Бапу! О чем ты говоришь?

О сюрпризе, Джива! О сюрпризе для твоей матери! За два месяца до того как она повесилась, я купил три билета до Дели! И не сказал ей, что она полетит домой!

Ох, бапу.

Понимаешь, Джива? Я не облегчил страдания твоей матери, когда легко мог это сделать. Вместо этого я ждал. Ждал! И ради чего? Ради эгоистического удовольствия от ее благодарности. Из-за меня ты осталась без матери! Разве этому может быть оправдание?

Вот что они пытаются донести до нас:

Всё может быть прощено. Все могут быть прощены.

Я надеваю новое сари. В большом магазине бапу сказал, что я могу выбирать любое на свой вкус. Я выбрала ярко-голубое. Шелк из Варанаси. Голубой – любимый цвет маты.

Я собираю складки на талии. Перекидываю через плечо паллу и смотрюсь в зеркало. У меня по спине ниспадает шелковый водопад.

Майя, хочешь знать, почему сари такое длинное?

Я помню. Полоса ткани без единого шва, длиной до девяти метров. Но напомни мне, мата, зачем оно такое длинное?

В него мужчина и женщина заворачиваются в первую брачную ночь. Оно укрывает их от всего мира.