Кэти Остлер - Карма

Мое тело уносится вслед за ним. В дебри города, где он разыскивает моего отца.

Сандип думает, что надо поискать в сикхских храмах. В храме Ракаб-Гандж у ночного рынка. В Маджну-Ка-Тила на берегах Джамны. В Бангла-Сахиб.

В святых гурдварах тебе не будут рады, Сандип.

Но я ведь принесу добрую весть. О тебе, Майя.

Ты принесешь трагедию. Напомнишь о тех, кого так и не нашли.

Нет, не трагедию, а надежду. На то, что все поправимо. Они сразу увидят это.

Они сразу увидят, что ты индус.

Я спорила с ним.

Это мой отец, а не твой.

У тебя нога, как воздушный шар, Майя.

Я могу опереться на тебя.

Ты еле ходишь.

Мы пойдем медленно.

А если придется побежать? Нет, Майя, ты остаешься.

Я не для того позвала тебя с собой в Дели, чтобы сидеть в номере, пока ты разыгрываешь из себя героя!

Я не собираюсь разыгрывать героя, Майя. Я хочу уплатить долг.

Какой еще долг? Ты же ничего плохого не сделал. Человек же не виноват, что у него одна вера, а не другая.

Кто знает, может, если бы я жил в Дели, то тоже размахивал бы палкой? Угораздило бы меня родиться здесь, участвовал бы в безумии вместе со всеми?

Разве от географии и религии зависит, будет человек убивать или нет? Может, скорее, от его характера?

Но мой же характер никто не испытывал! Я не знаю, хватило бы мне смелости и благоразумия.

Скажи мне, Сандип, это из-за твоей сестры? Из-за твоих родителей? Это перед ними ты думаешь, что виноват? Но ведь не из-за тебя же Акбар стал таким!

Сандип качает головой. Непонятно, соглашается он со мной или нет.

Прошу тебя, Майя. Дай мне это сделать. Не из чувства вины, а из сочувствия.

Ладно, Сандип. Но запомни: если ты не вернешься, у меня в этой стране не останется больше никого.

Он притягивает меня к себе. Его рука скользит снизу вверх до моего затылка. Потом спускается обратно вниз. Большой палец ныряет под край сари. Он целует меня, пока не проходит страх. Но печаль все равно остается.

Ты веришь мне, Майя?

Да.

Тогда ты должна поверить, что я вернусь.

Ты понимаешь, что эти слова я уже однажды слышала?

Все закончится хорошо. Вот увидишь.

Счастливых финалов не бывает, Сандип. Когда что-то заканчивается, это значит, что-то навсегда ушло.

Майя, я вернусь. Еще до зари.

Он уходит, у него с собой паспорт бапу. В конце коридора останавливается, в последний раз смотрит на меня. Я запоминаю оба лица: черно-белое паспортное фото, растерянную улыбку Сандипа.

Как уберечь человека от того, что ему суждено?

Моя мама попыталась это сделать. Я никогда не войду в ваш храм, Амар. В эти, как ты говоришь, «врата, ведущие из тьмы невежества». Оставайся при своей вере, но не среди своих единоверцев. И тогда я выйду за тебя.

За семнадцать лет бапу ни разу не переступил порога гурдвары.

Я буду ждать тебя, – сказала я Сандипу. – Но только до утра.

Потому что мне предстоит побороться с собственной судьбой. Через восемнадцать часов я собираюсь дохромать до дверей канадского консульства. Если Сандипа со мной не будет, я упрошу отправить меня домой одну.

В пустынный простор прерий.

Я лежу на кровати и неглубоко дышу. Вдох. Выдох. Скрещиваю руки на плоской груди. Вдох. Выдох. От меня почти ничего не осталось.

(Поэтому Сандип сказал «нет»?)

В любом месте я могу обхватить свою руку двумя пальцами. Мой таз – как пустая миска. Его острые твердые кости выпирают под простыней, как два кулака перед дракой.

Узнает ли меня бапу?

Я лежу и жду, придавленная серым воздухом. Ночь усмиряет город. Укладывает его жителей голой кожей на мостовую. Сонных. Сломанных.

Я прислушиваюсь к его движениям. Как он удаляется по улицам Дели. Восходит по священным ступеням храмов.

(Забыла ему сказать, что в гурдвару положено входить с покрытой головой!)

Я воображаю, что отдала Сандипу свою полусикхскую кожу. Обернула его, как броней, которая защитит и спасет его.

И тут я вспоминаю, как все тогда было.

Майя, снимай.

При тебе – никогда, – хочу сказать я. Но слова застревают в горле, как кусок яблока.

Снимай сари. Майя, быстрее.

Он не кричит. Он не сердится. Но я чувствую, как его сердце бьется о мою спину.