Игорь Соболев - Моя деревня

Ю р к а. И насчет женского пола небось еще хи-хи да ха-ха… (Улыбнулся.)

Д е д Р о м а н (взбодрился, подхватил) . А что?! У нас в городе еще такие пенсионерочки на скверике с колясками гуляют! О-го-го! Не поверишь — заглядываются!.. (И тут же, опомнившись, с недоверием глянул на Юрку.) Ты не смеись! Женщина, она начало всех начал. От нее и добро, и зло может идти.

Ю р к а. Шерше ля фам!

Д е д Р о м а н. Насчет этого не похвалюсь! Нет!.. Одна женщина, вот вроде моей покойной Нины Андреевны, меня, можно сказать, в люди вывела, учиться заставила, мастером ее заботами стал, литературу… художественную, читаю… А другая…

Ю р к а. Все они одинаковые. «Там, где брошка, там перед».

Д е д Р о м а н. Не скажи. У Петра Петровича, то есть у майора Завьялова, такая подруга была, наичестнейшая. Всю войну его с двумя детьми ждала… А вот подвернулась медсестричка из санбата, и не стало нашего комбата.

Ю р к а. Значит, пострадал человек из-за повышенной любовной потенции?

Д е д Р о м а н. Вот-вот. Я именно так и говорю, что все от женщины: и хорошее, и плохое. Вот твоя матушка (хочет разозлить Юрку, хочет заставить возражать себе) человек скрытный и злобный, да, может быть, еще и с кукишем ко всему новому и передовому!

Ю р к а (сохраняя надменный вид, насторожился) . Вы просто Шерлок Холмс! Откуда догадались?

Д е д Р о м а н. Очень много в тебе презренья ко всем.

Поспешно входит К о в а л е в.

К о в а л е в. Здравствуйте.

В ответ они поздоровались.

(Деду Роману.) Слушайте, дедушка, что у нас тут происходит с приемкой щебенки?

Д е д Р о м а н. Я тебе, милый, не дедушка.

К о в а л е в. Ну, извините, отец.

Д е д Р о м а н. И не отец. Я гвардии старшина запаса, дважды родитель Советского Союза Роман Иванович Ильин. (И засмеялся.) Что случилось, Николай Иванович?

К о в а л е в. Все утро проторчал специально в карьере. Сам проверял, что отсюда отправляются машины с полной нагрузкой щебенки, а вы шоферам за ездку полталона выдаете. Это как понять?

Д е д Р о м а н. Это ты у внучки спроси, Николай Иваныч.

Ю р к а. Могу дать справку. Во-первых, не всем мы даем полталона, а тому, кто только полсамосвала привозит на дамбу. А во-вторых, и впредь так буду делать.

К о в а л е в. Нет. Я не возражаю. Но как же все-таки получается? Выходят груженные полностью, а приходят полупорожнне?

Ю р к а. По-моему, лучше всего вызвать частного детектива.

Д е д Р о м а н. А может, кузова дырявые?

К о в а л е в. Смеетесь, Роман Иваныч. Минские машины, только что с конвейера. Черт-те чем приходится заниматься! Шесть шоферов завгар не выпустил на линию. Почему? С похмелья! Могут заснуть за рулем! Могут загробить и машины, и себя! Там кирпич битый, тут щебенка налево уплывает. На бетонном вдруг стали «испытывать» новую технологию: побольше песочку, поменьше цемента. Это что?

Ю р к а. Я же говорю, срочно нужен детектив.

Д е д Р о м а н. Принцип такой: государство богатое — ему все нипочем. (Направился за вагончик. И на ходу.) Если лошадь не держать в узде — непременно в овес забредет. А с ездового — штраф за потраву. (Ушел.)

Ковалев, сидя на табуретке, просматривает какие-то записи в книжке, делает заметки. Юрка наблюдает за ним некоторое время.

Ю р к а. Николай Иваныч, я ведь могу с вами откровенно говорить?

К о в а л е в. Безусловно.

Ю р к а. Ни я от вас, ни вы от меня — друг от друга не зависим. Правда?

К о в а л е в. Как тебя по отчеству, Юра?

Ю р к а. Александрович. Но меня все зовут без отчества.

К о в а л е в. Когда-то начнут звать Юрием Александровичем. Так что ты хотел сказать «откровенно»?

Ю р к а. Скажите, пожалуйста, Николай Иванович, откуда берутся паразиты, преступники? Ведь все же люди рождаются честными. И вдруг — вор? А?

К о в а л е в. Вероятно… безнаказанность.

Ю р к а. И это безусловно. Но! Есть еще одно обстоятельство… Маленький-малюсенький, даже не вор и не ворик, воришка украл один-единственный гвоздик. А его малюсенький начальник, ну, плана звеньевого, украл пять больших гвоздей. А тот, что над звеньевым, украл половину ящика гвоздей. И он ни звеньевому, ни малюсенькому воришке не может сделать замечания, потому знает — им известно про пол-ящика. Так?

К о в а л е в. Ты хочешь сказать, что воруют все?

Ю р к а. Нет. Это слишком. Это частности. Мелочи. Но оттого, что мелочи, их никто не хочет замечать.

К о в а л е в. Ты ведь, кажется, комсомолец, Юра? И вдруг такая безысходность, такое неверие в справедливость. Да за каждый гвоздь надо кидаться в драку. Ты кинешься, я тебя поддержу, и сотни таких же, как ты, людей — все кинутся. Тогда любой, даже самый крупный «звеньевой», будет знать: нельзя, иначе будет не душеспасительный разговорчик, а физическая боль в области уха, носа, шеи. Разве не так?