Игорь Соболев - Моя деревня

Ю р к а. Пока это происходит несколько иначе… (Он взял гитару и, глядя на реку.) Все-таки как красива река вон там, где она выходит на простор… (И негромко запел.)

К о в а л е в. Любишь Есенина?

Юрка кивнул, а Ковалев подхватил, и теперь они запели вместе.

Входит д е д Р о м а н, но они его не видят.

Д е д Р о м а н. Какая песня-то красивая. Первый раз слышу.

Ю р к а. О, кстати, Николай Иванович, вы любите Смелякова? Вот это:

(И запел.) «Не больничным уйдем коридором…» И еще… (Он улыбнулся.) Что лучше? Какое слово: «хиляй» или «иди»?

К о в а л е в. «Хиляй» — это, по-моему, вульгаризм.

Ю р к а. А это — «кушай» или «ешь»?

Д е д Р о м а н. Конечно, «кушай».

К о в а л е в. «Кушайте» — это вроде бы уважительная форма.

Ю р к а. «Кушайте» — это калькированное с французского «куше» — есть лежа. Отсюда кушетка, лежа на которой «кушали» кофе. «Кушают» только свиньи, а люди «едят»!

Д е д Р о м а н. Но, но, ты поосторожнее.

Ю р к а (со вздохом) . Это не я. Это Даль. Владимир Иванович Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Том второй. Страница двести двадцать девять.

К о в а л е в. О да! Плохо, значит, мы знаем свой родной язык.

Пауза. Громко зазвучала песня, и все невольно повернулись к реке.

Ю р к а. Дневная смена кончилась.

К о в а л е в. Хорошо девчата поют.

Ю р к а. «Дубинушка». Современного ничего не знают. Теперь они под эти доисторические шлягеры семь километров до мостика горланить будут. Да и по той стороне тоже семь.

К о в а л е в. Ну, почему же? Многие здесь, в низине, в общежитии живут.

Д е д Р о м а н. Ты бы их, Юрка, перевез на ту сторону?

Ю р к а. По мосту надежнее — он железный.

Д е д Р о м а н. Лодырь! (И тут же.) А все же жаль, что заводские гудки запретили. Загудит гудок — вставай город, рабочий класс трудиться идет!

К о в а л е в. Говорят, много шумов в городе…

Д е д Р о м а н. Шум от машин да от трамваев, а гудок — это голос рабочего города.

Ю р к а. Начальству спать мешает.

Д е д Р о м а н. Не мели ты пустое. Настоящий начальник, он за два часа до рабочего встает. Сам все проверит, где, да что, да как… Нет, это медики перегнули палку. Гудки заводов — это красиво, это очень по-нашему, по-рабочему.

Подходит г р у п п а д е в у ш е к.

Д е в у ш к и. Здравствуйте, дедушка, не перебросите через ручеек?

Д е д Р о м а н. Тут в два конца три километра.

Д е в у ш к и. А мы вам на бутылку пива.

Д е д Р о м а н. Печень у меня дырявая.

Ю р к а (встал, вразвалку двинулся к веслу) . Ну, хиляйте, что ли, чувихи! (Ушел.)

Девушки смотрят на деда.

Д е д Р о м а н. Ну, идите же! Это он на своем языке вам приглашение сделал, ха-ха!

Девушки убегают за Юркой.

(Смотрит им вслед и вроде бы никому.) Дурень человек. Вот из кожи вон лезет, чтобы показать, что он хуже, чем есть.

К о в а л е в. Другие стараются наоборот, а этот…

Вдруг вернулся Ю р к а.

Ю р к а (деду) . А насчет моих предков, особенно матери, вы здорово облажались, дедуся. Она человек! Вот хоть этим веслом мне в лоб закатайте — человек! (И убежал.)

Дед Роман довольно улыбнулся.

Короткая пауза.

К о в а л е в. Петр Петрович здесь?

Д е д Р о м а н. С Дашенькой пошли смотреть дамбу.

К о в а л е в. Роман Иванович, вы человек бывалый. Хорошо нрав реки знаете. Может, мы напрасно этот сыр-бор с дамбой затеяли? Меня Завьялов всего испилил за нее.

Д е д Р о м а н. Этот, Николай Иваныч, разговор — вроде как спор сердца и думки. Наша Каменка двух родителей дитя. Степняка — из степей, вся песчаная, да потому желтая бежит, а та, что из во-он тех дальних гор, — от ледников берет начало.

К о в а л е в. Ни разу за последние пятьдесят лет не выходила Каменка из берегов?

Д е д Р о м а н. Когда чего-то не хотят делать, так обращаются к истории, да еще несчастных стариков в эту историю впутывают. Мол, старики не припомнят. А может, у тех стариков-то память стариковская? А? Как тогда?

К о в а л е в. Стало быть, я промахнулся?