Александр Мишарин - Серебряная свадьба

Д м и т р и й М и х а й л о в и ч. Нет! (Тише.) Скорее, как человек!

Я н к о. Я готова!

Д м и т р и й М и х а й л о в и ч (чуть ли не громовым голосом) . Если готовы… Так убирайтесь отсюда! Как можно скорее! (Шепотом.) Но если через две недели… мой внук вернется домой… хоть в чем-нибудь — ущербным! То никакие бугаи в белых халатах — вам!.. Именно — вам… Не помогут!!!

Я н к о. Я? Я…

Д м и т р и й М и х а й л о в и ч. Вон!

Гедройц вежливо, но настоятельно уводит Янко.

Пауза.

Возвращаются Я к у н и н а и б а б а Ш у р а.

Б а б а Ш у р а. Увидела бы все это покойница… Это с ее-то внуком?! В родном доме… Мать! И что делает?!

Я к у н и н а (спокойно) . А может быть… она — и видит? (Оглядывается.) На что бы перекреститься?

Дмитрий Михайлович достает небольшой образок, висящий у него на груди. Якунина падает перед образом, перед коляской Дмитрия Михайловича на колени и бьет поклоны.

Б а б а Ш у р а (резко) . Хватит! Брат простудится! (Нежно.) Поехали, Дима! (Резко поворачивает коляску и везет Дмитрия Михайловича в его дальние комнаты. Оборачивается на пороге.) Все равно — не отмолишься! Если я не отмолилась — куда уж тебе!..

Якунина стоит на коленях, молясь и каясь быстро и истово.

З а н а в е с

Та же гостиная в якунинском доме. Те же мантии в застекленных шкафах…

Но что-то произошло в этом старом доме — он весь словно после разгрома!

По гостиной быстро проходит б а б а Ш у р а, не обращая внимания, что на огромном столе-сороконожке остатки еды… Не обращая внимания на пыль — на шкафах, секретерах, статуэтках, рояле, вазах. Она только кутается в платок и бормочет про себя…

Б а б а Ш у р а. Слепой! Слепой… Слепой!

Слышно, как безостановочно, в одном ритме, тихо, но явственно работают в глубине дома стационарные измерители, спектрографы, дисплеи, установка и т. п. Появляется Р ы ж о в а, тоже в платке — в доме холодно, не топят… Рыжова что-то осторожно ест с тарелки. Замолчавший на секунду дисплей заработал снова…

Я видела… Кажется — видела!

Р ы ж о в а (вздрогнув) . Что? Что вы видели?

Б а б а Ш у р а (снова уткнувшись в платок, про себя) . Нет, нет…

Входит Г е д р о й ц.

Р ы ж о в а (встрепенулась) . Дмитрий Михайлович? Зовет?

Г е д р о й ц. Нет! (Стоит в задумчивости, глядя в пространство, словно решаясь на крайнее.)

Я к у н и н а (входя) . Столько баб в доме, а такой бедлам!

Б а б а Ш у р а. Нет! Нет — меня больше… Не указ ты для меня! Сына в сумасшедший дом упекла! Брата на божий свет вытащила! (Свистящим шепотом.) А он ведь давно… с нечистой силой знается! Недаром мы с покойницей Корниловной батюшку не раз звали… Выгонял!! Выгонял батюшка нечистую силу из этого дома!

Р ы ж о в а (задумчиво) . И к Менделееву — звали! И к Илье Петровичу Мечникову… (Повернулась и ушла.)

Я к у н и н а (смотрит ей вслед, потом оглядывается на Гедройца). А вы, оказывается, не чета… этой? Из-под земли все достанете! Как мать моя говорила, на боку дыру провертите!

Г е д р о й ц. Для Дмитрия Михайловича — действительно все!

Я к у н и н а. А скрывать от меня… кое-что? Вы тоже научились — у старика?

Гедройц не отвечает.

Иван Иванович…

Г е д р о й ц. Да, да…

Я к у н и н а (не сразу) . А сколько сейчас времени?

Г е д р о й ц. Только что вроде «Нортон» пробил? Минут десять первого, так, кажется…

Я к у н и н а. Нет! Вы по собственным часам проверьте!

Г е д р о й ц (смотрит на нее, потом достает золотой брегет) . Двенадцать часов… девятнадцать минут!

Я к у н и н а (не сразу) . Дорого заплатили? За брегет?

Г е д р о й ц (не сразу) . Дорого! Считайте — всей жизнью… (Пауза.) А вы уж извините… Можете заплатить — не только своей!

Я к у н и н а. Что это с вами? Вы креститесь?

Г е д р о й ц. Перед большим делом… Полагается! (Уходит в комнаты старика.)

Входит Р ы ж о в а, у нее подавленный вид.

Р ы ж о в а. Старуха все твердит — «слепой, слепой…». А может, это я — слепая?

Я к у н и н а. А может, мы — обе? (Неожиданно.) Алевтина Романовна, давайте поревем вместе! А? Что нас обманывают эти старые мужики! Что сами мы тупы, легкомысленны, доверчивы! (Присела рядом, полуобняла сотрудницу… И замолчала, опустив голову.)

Р ы ж о в а. Все куда-то летит! Все работает… А ты бьешься о что-то предельное, отпущенное тебе, — и, кроме тьмы, ничего!