К камням Юпитерова храма
Меня тропинка привела.
Всё пусто. Под ногами прямо,
Как голубые зеркала,
Озера Неми и Альбано
Сияли нежно из тумана;
Шумели вещие дубы.
Где Рима древнего судьбы
Решило вышнее избранье,
Теперь лишь ветра слышен свист,
Засыпал камни желтый лист,
И бездыханная Кампанья
Простерлась с четырех сторон;
Окутана в лазурный сон.
>>
О, Вечный Город! ты от века
Влюбленных пилигримов цель.
Здесь вырос гений человека,
Здесь сладострастный Рафаэль
Почил в объятьях Форнарины.
Здесь стены виллы Фарнезины
Хранят тела его богинь.
Его Олимп, как синька, синь,
Как Возрожденье, всё богато.
Обилен яствами обед,
И боги, нимфы, Ганимед,
Как розовые поросята,
Раскормлены. Античный мир
Здесь нагулял изрядный жир.
Здесь утопал в роскошной неге
Беглец Германии своей
И плел классических элегий
Венок, с певцами древних дней
Вступивши в спор на лире сердца.
Его благословил Проперций,
Ученый муж с огнем в крови,
И с триумвирами любви
Прославлен Гёте заедино.
Оставил здесь глубокий след
Диканьских хуторов поэт.
На темной улице Sistina
В те дни была святая глушь
И реял призрак Мертвых Душ.
Люблю у Trinita de’Monti
Встречать торжественный закат:
Там пинии на горизонте
Чернеют у Фламинских врат,
И Петр угрюмо золотится,
И город темный, как гробница,
Уходит в даль рядами крыш.
Какая мертвенная тишь!
Великий Рим! часы заката —
Твои часы: твой свет зашел,
Не шелохнется твой орел!
Но в блеске пурпура и злата
Твой похоронный балдахин,
И Ватикан, и Палатин.
Иной и лучшей панорамы
Я зритель был. Моей Москвы
Сияли золотые храмы
В лучах весенней синевы,
С них благовест летел веселый:
Канун весеннего Николы
Встречала древняя Москва.
Уже густа была трава,
Черемуха в одежде снежной
Стояла, меж ее ветвей
Журчал незримый соловей.
И образ милый, образ нежный,
Цветка черемухи нежней,
Сулил мне много светлых дней.
По-русски кучер фразы сыпет…
Здесь морем воздух напоен,
Здесь веют Греция, Египет,
Здесь о смешении племен
Гласит трактирчик Серапида;
Здесь итальянец бойче с вида,
Черней, грязнее и наглей.
Ветрила дальних кораблей
Несутся к Искии лиловой.
В окошках — лава и коралл;
В толпе базарной пестр и ал
На девушке черноголовой
Роскошно рдеющий платок.
Здесь не Европа, а Восток.
Отель, и грязный, и пустынный,
Нас принял под холодный кров.
В окошко лезут апельсины…
Оливковых, корявых дров
Унылый угль в камине тлеет…
Но море дышит, море млеет!
Какою ласковостью полн
Простор лазурных, южных волн.
А в залах светлого музея
Какой веселой наготой,
В улыбке солнца золотой,
Смеется Дафнис и, робея,
Прижал к устам живой тростник,
Сатира пылкий ученик.
Здесь откровенней и наглее
Смеются нагота и страсть,
И папской скромности затея
Здесь всякую теряет власть:
Представлен фавн козлобородый
Таким, как был он от природы…
Но что могу сравнить с тобой,
Из гроба вырванный судьбой
Нетленный, дивный прах Помпеи?
Какой творец создать умел
Воздушный рой прозрачных тел
С окраской розы и лилеи?
Весь этот легкий, нежный дым
Неподражаем, несравним.
Мы ехали долиной чахлой,
Манили Байи издали.
Был серый день. Весною пахло,
И розовели миндали.
Дышали мы парами серы
Во тьме Нероновой пещеры.
Вот край, где жил Тримальхион,
Здесь задавал пирушку он
Неприхотливым горожанам,
Здесь цвел изысканный разврат
В тени восточных бань. У врат
Виднелась надпись: cave canem,
И собирался мелкий люд
Отведать крох с богатых блюд.
Где все служили богу чрева,
На лодке, в буре грозовой,
Суда Господнего и гнева
Явился вестник роковой.
Причалил к брегу Путеола,
Весь полный грозного глагола,
Согбенный, хилый иудей.
С толпою преданных людей
Он дальше, к Риму, путь направил.
В стране отравленных паров,
Разврата, неги и пиров,
Как тень, прошел апостол Павел,
Пронзив преступные сердца
Предвестьем близкого конца.
Ужасный край! Здесь Божьей кары
На всё наложена печать:
И дым бурлящий Сольфатары,
И серая, глухая гладь
Как бы подземного Аверна,
И воды в глубине пещерной,
И ложе древней жрицы Кум —
Всё ужасом волнует ум.
Как эта зыбкая трясина
Над морем лавы огневой,
Таков удел наш роковой,
И неминуема кончина.
Но сей апостольский язык
Сынам греха казался дик.
Читать дальше