Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Теперь здесь глухо и пустынно:
Невдалеке от адских стран,
На бреге озера Lucrino,
Стоит безлюдный ресторан,
Морскими устрицами славный.
Здесь житель Рима своенравный
Будил уснувший аппетит.
Я не таков: меня тошнит
От устриц, вспрыснутых лимоном:
Одной довольно будет мне…
Когда я отдал дань вполне
Вину и кумским макаронам,
Меня мой гид — злодей, вампир! —
Лишил пятидесяти лир.

О, как был сладок путь обратный!
Уж звезды южные взошли,
Чуть веял ветер ароматный
Он волн, сребрившихся вдали.
И, в ласковых лучах белея,
Как девушка, Парфенопея
Дремала нежным сном весны.
Какие к ней слетели сны,
К подруге страстной, вечно-юной,
Поэтов древних и царей?
Не помнит ли она тех дней,
Когда всю ночь звенели струны
И легкий ветер лодки нес,
Увитые цепями роз?

Который раз, как пустомеля,
Я детство вывожу на свет:
Вот я в отеле Cocumella,
Где мне исполнилось шесть лет.
Тогда здесь много проще было,
Беднее, но зато как мило!
Был глуше апельсинный сад,
Свежа, как первый виноград,
Была шалунья Генриэтта,
Хозяина Гарджуло дочь;
Уста — как кровь, глаза — как ночь
Меня уже пленяло это:
Я как-то персик утаил
И Генриэтте подарил.

Она смеялась очень звонко,
И я обиделся: она
Меня считала за ребенка,
Ей страсть моя была смешна!
Свиданья миг мне был бы дорог.
А впрочем: ей теперь за сорок:
Меньшой из братьев пансион
Теперь содержит, да и он
Не слишком молод. Вот когда бы
Была у Генриэтты дочь,
Такая же, как мать, точь-в-точь!
Да нет такой. Один лишь слабый
Винченцо, старый метрдотель,
Остался верен мне досель,

Да тот же сад, да то же море!
И волны так же, как тогда,
С грудями скал угрюмо споря,
Не отдыхают никогда.
И так же мертвые лимоны
В траве сгнивают потаенно,
Распространяя аромат,
И, бесконечные, висят
Плоды, как слитки золотые.
Низводит к морю ряд пещер:
Их камень выдолблен и сер,
И вторят своды их пустые
Мои шаги, как в оны дни,
Когда я бегал в их тени.

Мне памятна пещера эта!
Она мне кажется теперь
Жильем страдальца Филоктета,
Куда лишь только дикий зверь
Заглядывал и, не смолкая,
И день, и ночь ревела стая
Бесчисленных, зеленых волн,
И редко приставал к ней челн,
Бегущий к Греции счастливой.
Впервые здесь мой детский сон
Бывал взволнован и смущен
Мечтою страстной и стыдливой:
Сорренто! средь твоих пещер
Впервые мне предстал Гомер.

И к эллинскому баснословью
Припали жадные уста
С каким восторгом и любовью!
Киприды нежной красота
Меня как сладко волновала!
Казалось, море навевало
О ней пленительный рассказ,
И лиру взял я в первый раз.
Стихи без рифмы и без смысла
Я начал няне диктовать.
Молчал отец, хвалила мать
С улыбкою довольно кислой…
Я и тогда не унывал,
Как и теперь не жду похвал.

На целый день извозчик нанят.
Как счастлив я! Уже давно
Меня к себе Помпея тянет,
Как тянет пьяницу вино.
Полями катится коляска…
Как в жизнь ворвавшаяся сказка,
Покрыта пеплом и золой,
Уже Помпея предо мной.
Два-три отеля с рестораном,
А дальше — смерть. Всё тихо вкруг.
Везувий замер и потух,
И над бездейственным вулканом
Сияет голубая твердь,
Спокойно озаряя смерть.

Смотря на гидов без улыбки,
Вхожу в холодный ресторан:
Пиликают плаксиво скрипки
Для развлеченья англичан.
Отдавши время макаронам
И везувийским благовонным
Вином — подобием чернил —
Заливши их, в страну могил
Иду, отпугивая гидов.
Сначала захожу в музей,
Где, в муках скорчившись, как змей,
И телом всем страданье выдав,
Мертвец, засыпанный золой,
Лежит столетья, как живой.

Здесь всё померкло, всё ослепло,
Всё искалечила судьба,
Везде — зола и груды пепла,
Везде — разрытые гроба.
И тут же — ясность древних линий,
И беломраморный триклиний,
Цветник и чистый водоем.
За храмом — храм, за домом — дом.
Вот светлое жилище Веттий
С игровой живописью стен;
Соблазном дышит древний тлен…
В изяществе, во всем расцвете
Греха, и юношей, и дев
Постиг внезапно Божий гнев.

С какой изысканностью люди
Здесь услаждали плоть свою,
Весь разум изощряя в блуде.
На крайней гибели краю
Они всю жизнь одели в розы:
Везде двусмысленные позы,
Везде объятья страстных пар
И рядом с храмом — лупанар.
О, ядовит твой пепел смрадный,
Он трупным ядом напоен,
Помпея! Пляска голых жен,
Лозой увитых виноградной,
Нас опьяняет и теперь,
В нас древний пробудился зверь.