Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Как приветливо в доме родимом
Загорелись ночные огни;
Я к устам припадаю любимым,
Ты рукою меня обогни;

Мои кудри — златая корона,
Я руками тебя оплету…
Я — нарцисс из долины Сарона,
Я — лилея в молочном цвету!

В синем тумане вечерние дали;
Резко отчетливо лунная тень!
Вижу я блеск золоченых сандалий:
Ты оперлась о зеленый плетень.

Милая, звезды сверкают над нами,
Милая, крепче ко мне припади!
Будем охвачены нежными снами,
Сладко вздохну у тебя на груди.

Шею твою обнимаю я твердо,
Сердце баюкаю трепетом ласк,
Белая шея, как башня, что гордо
С высей Ливанских глядит на Дамаск.

Хижины гаснут, селенье спокойней,
Сумраком звездным горит тишина…
Груди твои — серны белые двойни,
Нежное тело белее пшена…

Взором ты яркие звезды затмила,
Нет в тебе скверны и вся ты чиста…
О, голова твоя — круча Кармила,
Токи вина источают уста.

Милый мой, взойдет заря!
Дверь тихонько отворя,
Мы пойдем с тобою в села,
Вместе встретить день веселый.
Милый мой! с тобой вдвоем
В сад ореховый сойдем,
Взглянем в поле, расцвели ли
Чаши дольных, белых лилий,
Милый, милый, я не сплю,
Нежный шепот твой ловлю…

Вздохи твои фимиама душистей.
Ты, что голубка, чиста.
Груди твои — виноградные кисти,
Алая лента — уста.

Кудри твои, как стада Галаада,
Белые зубы, как искры огня…
Скоро дохнет заревая прохлада,
Вспыхнет мерцание дня!

Саул

Спасибо, мальчик, песнью благодатной
Ты духа адского развеял чары.
На сердце хорошо. Из знойных глаз
Слеза прозрачная упасть готова.
Как ты согрел меня! Скажи, откуда
Ты научился этой дивной песне,
В которой слово каждое — любовь?

Давид

Когда пропал из стада у отца
Ягненок, я был послан на разведки.
Искал везде и, наконец, пришел
К горам Гевуйским; там я встретил стадо,
И в нем узнал я нашего ягненка
Среди скота, рассеянного редко.
Между двух гор в долине травянистой
Его пасла пастушка молодая,
С распущенными русыми кудрями,
В которых ярко иногда блестели
На солнце вешнем медные монеты.
Я ей сказал, что это мой козленок,
И с радостью его она дала мне.
Я знал, что до свету мне не поспеть
Домой, к отцу, а ночью я боялся
Один идти, чтоб не попасться в руки
Разбойников, что грабят по дорогам.
А потому, разговорясь с пастушкой,
Я принял приглашение ее,
И в дом к отцу она меня свела.
Старик пастух меня с приветом встретил,
И разделил я с ним убогий ужин:
В кувшине глиняном он молоко
На стол поставил, хлеб с ломтями сыра
И саранчу, которую собрали
В долине Ездрелонской накануне.
А девушка, когда уж ночь синела,
Присев к окну, запела песню гор.
И тот напев запечатлелся в сердце
Моем надолго. Дивные слова
Волшебной этой песни я твердил,
На крыше лежа ночью. Надо мною
Кипела ночь несметными звездами.
Одни казались яркими мирами,
Другие — серебристой мелкой пылью.
Всё было тихо. Только иногда
От фигового дерева листок,
Неслышно оторвавшись, задевал
Мне по лицу. Ведь домик пастуха
Под деревом развесистым стоял,
Им мирно осененный. А наутро
С ягненком я пустился в путь обратный,
И ласково со мной простились оба,
Старик пастух и дочь его пастушка;
Она меня еще поцеловала
И, сочных фиг нарвавши, на дорогу
Дала мне, говоря: твой путь не краток,
Так вот тебе, чем подкрепиться, милый!
Прошли года, и я опять проходом
Был в Галилее. Домик, где когда-то
Я принят был так ласково, опять
Я навестил, и там нашел пастушку,
Но уж одну: ее отец скончался.
Сдружились мы, и много светлых дней
Вдвоем в горах мы провели, и песням
Своим она меня учила. Быстро
Я схватывал нетрудные напевы
И ими оглашал поля и горы…
Потом мы с нею больше не встречались.

Саул

Да, в этих дивных песнях веет воздух
Благословенных галилейских гор,
Цветущий рай, где так неверно горе,
Где так невольно верится надежде…
И я прошедшею весною ехал
Ермонскими горами. Гиацинты
С душистыми, тугими лепестками,
Нарциссы бледные, чья жизнь мгновенье,
Жасмины, розы, белые моря
Дерев миндальных, аромат точащих, —
Всё это вспомнил я, тебе внимая!
Как чудно в диких песнях галилейских
Звучит весь этот мир волшебных красок.
Да, эта песнь переживет века
И в новые сердца прольет усладу,
Прочь отогнав мучительные грезы!
Она звучать всё так же будет юной,
Когда от нас останется лишь кучка
Земли холодной, из которой разве
Цветок возникнет призраком былого…
Но пусть земля! Нет, раньше это тело,
Которое цвело, кипело, жило,
Зловонной слизью станет, распадется
И обнажит от мяса наши кости!
И вместо глаз останутся лишь две
Зияющие впадины, — от глаз,
Которые переливались жизнью,
В которых вдруг сквозили краски неба,
Которые то вспыхивали страстью,
То подымались к небу и яснели,
Спокойные, лазурью голубые.
Да, да! Вот что останется от той
Красавицы, с которою беспечно
Вкушал ты радость в рае Галилеи!
Как с этим быть? Но, это раз сознавши,
Уж жить нельзя. Тогда в мгновенье каждом
Ад целый мук, ничем не утолимых.
Послушай, ты ласкал ее? Ты помнишь,
Какою теплотой в твоих объятьях
Ее дышало трепетное тело?
Ты, наконец, лобзал ее в уста,
Румяные, алкающие встречи?
Ты ей смотрел в глаза? Ты погружался
В их глубину, ловя в ней тайну жизни?
Ты в смерть тогда не верил! Но не можешь
Ты знать теперь, что не осталась вместо
Трепещущего пламенного тела
Холодная безжизненная масса,
Точащая мертвящее зловонье…
Что от нее собака с тихим визгом
Не убегает, хвост поджав трусливо.
Что это всё. Что больше ничего
Не может быть. Что к этим чистым прядям
Куски прилипли тлеющего мяса…
Но я молчу. Прости… Кто твой отец?