Яков Полонский - Стихотворения Поэмы Проза

В себе заключало это выраженье —

«Приходите: жду вас!» Это приглашенье

Принял мой кузнечик с той надеждой темной,

При которой искра кажется огромной

Огненной звездою. Друг его, гуляка,

Принимал все к сердцу — много врал. Однако,

Если только слушать мы его захочем,

Говорил такие речи между прочим:

«Ты, брат, рассуждаешь глупо и постыдно!

Буду правду резать: где же это видно,

Чтоб сверчок…» —

«Кузнечик», — перебил кузнечик.

«Чтоб сверчок…» —

«Кузнечик», — перебил кузнечик.

«Ну хоть и кузнечик! — ну, положим даже,

Ты сверчка немного чище и поглаже

И немножко больше чувствуешь свободы —

Все ж ты, братец, с нею не одной породы.

Знаю я всех этих бабочек, бабошек!

Жить они не могут без цветных ветошек;

За женой бабошкой где ж тебе упрыгать?

Где ж тебе повсюду вслед за нею шмыгать?

В свете, где нередко всех умней — невежда,

На талант — плохая, братец мой, надежда». —

«Слава — вот надежда». —

«Экой, брат, ты, право!

Рассуди же здраво и пойми, что слава

У людей бывает; а у насекомых

Что такое слава? — болтовня знакомых.

Мы не лавры носим — носим побрякушки,

То есть наша слава просто — финтифлюшки,

Как сказал когда-то автор водевильный

Публике, пуская пузыречек мыльный».

Тут гуляка, видно, утомившись спором,

Оглядел артиста мутно-строгим взором;

Выпил рюмку водки, пискнул, углубился

В созерцанье почвы и — угомонился.

Ну, и слава Богу! Не до возражений

Было музыканту. Как упрямый гений,

Он с хлыстом, наместо беспокойной скрипки,

По меже зеленой поскакал под Липки.

Липки — это было нечто вроде парка:

В середине — прудик, а при въезде — арка

Из ветвей — такая, что была, бесспорно,

Чудом совершенства; так была просторна,

Что, вообразите, насекомых двести

В ряд могло бы въехать. Вы меня повесьте,

Если вру! Строитель, я и не скрываю,

Был — сама природа; только я не знаю,

Кто ей за работу заплатил; а впрочем,

Здесь мы о природе вовсе не хлопочем…

Так, чтоб журналисты нас не заклевали,

Признаюсь, что в доме бабочек едва ли

Описать возможно лестницу под желтым

Ковриком из моху, кое-где протертым;

Пасмурные сени, где с утра лакеи

Без сапог быть могут, но не без ливреи;

Залу, где гнилушки, точно сталактиты,

Облепив карнизы, зеленью повиты.

Мой один знакомый, архитектор русский,

Видел в этой зале черепок этрусский;

И я живо помню, хвастал, не краснея,

Как ему в той зале вдруг пришла идея

Украшать со вкусом барские покои,

Покрывая белой плесенью обои,

Впрочем, дом Сильфиды, если только строго

Придираться к стилю, смахивал немного

На дупло.

Кузнечик так был очарован,

Или так был сердцем наэлектризован,

Что дрожал и таял — молча ждал Сильфиды,

Подходил к окошку и глядел на виды.

А Сильфида с кем-то по саду порхала,

С милыми гостями весело болтала.

Гости эти были черви разных кличек

И в траве лежали в виде заковычек.

Чернокожий клопик, верно, сын швейцарский,

Или внучек няни, крестничек боярский,

Доложил Сильфиде, что какой-то длинный

Господин изволит ждать ее в гостиной.

Приглашен герой мой; ему отвечали

На поклон улыбкой и пробормотали:

«Очень, очень рады!» Дамы оглядели

Всю его фигуру и едва сумели

Удержать свой хохот — только покосились

На мужчин; но черви не пошевелились,

Ибо ум их кто-то так ужасно сузил,

Что для них довольно бантик или узел

Галстуха заметить, чтоб на остальное

Не глядеть и в гордом пребывать покое.

Поприще артиста к разным столкновеньям

Приучает душу; но к обыкновеньям

Милых насекомых высшего разряда

Не привык герой мой. Вдалеке от сада,

Беден, худ и бледен, с головы до пяток

На себе носил он поля отпечаток,

Поля, где лишь тучи подают свой голос,

Колосится жатва и серпа ждет колос.

Знаю, о кузнечик! как ты был отменно

Бабочкою принят. Ты себя надменно

Вел, как будто целый век торчал ты в свете,

С юных лет гуляя в собственной карете.

Но, скажи, в тот вечер, что с тобою сталось,

И каким безвестным чувством сердце сжалось,

И какие думы охватили жарко

Гениальный лоб твой, в час, когда из парка

Ты обратно в поле мчался через кочки?

Отвечать ли?.. или — мы поставим точки.

………………..

(Будто бы цензура выклевала строчки.)

Но, злодей-кузнечик, что же ты ни слова

Не сказал гуляке в ночь, когда другого

Не имел ты друга, с кем бы поделиться