Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Руки могут всю землю ощупать и взвесить,
вся вселенная чистому взору видна, —
но в груди моей сердце одно, а не десять.
Оттого-то и правда на свете одна.

ЖЕНЫ МОИХ ДРУЗЕЙ {396}

Просто начнись, откровенная здравица,
чары на сердце просей.
Что-то по-новому стали мне нравиться
жены моих друзей.

Сердце само попросилось на исповедь,
в пальцах запело перо,
чтоб рассказать, как светлы и неистовы
женщины наших пиров.

Жаркое пламя по жилам струится их,
красного лета красней, —
смехом звенят на площадках строительных
жены моих друзей.

С детства им пала на плечики хрупкие
трудных годин полоса.
Глина с известкой плескалась об руки их,
ветер им сек волоса.

Легкие ноги о щебень исколоты,
юбки намокли в росе, —
но, как июньские молнии, молоды
жены моих друзей.

…К ночи сойдемся — накурим, натопаем, —
все приберут поутру.
Пусть же хоть солнце прольется на теплые,
ловкие руки подруг.

Дочери Солнца, вы сами как луч его,
что проблистал по грозе.
Я вам желаю всего наилучшего,
жены моих друзей.

БЕТХОВЕН {397}

Как полюбить бы
такого большущего?
Нá поле битвы
с громами пошучивал.

Графским подлизам
колкости буркая,
весь он — как вызов
снобам и бюргерам.

Буйствуя в стычке,
в споре упорствуя,
жил на водичке
с коркою черствою.

Бешен и чертов,
в комнате заперся,
в гневе исчеркав
четкие записи.

Там по ночам он
в полном безмолвии
бредил началом
Девятой симфонии,

дерзкие замыслы
в нищенстве пестуя.
«Делом бы занялся,
сволочь плебейская».

Вздутые жилы,
волосы на плечи.
Так вот и жил он,
весь музыкой каплющий.

В дружбе с народом,
радуясь с вечера,
лоб благородный
счастьем просвечивал.

Сложный и дюжий, —
слыхали такого вот? —
мастер был души
людские выковывать.

Демон крылатый,
радость прославивший,
львиные лапы
бросает на клавиши.

Но, резюмируя по пунктам,
ходил до полночи по ней,
с комсоргом трясся на попутной,
в солдаты провожал парней.

Я жил не в позе летописца,
мне труд друзей не трын-трава,
и для пустого любопытства
людей от дел не отрывал.

Лишь раз, осмелившись и сунув
свой нос, на вышку приходил,
где с толком действовал Изюмов —
орденоносный бригадир.

Я жил с дружищем в общежитье,
а общежитье — не салон, —
но вы, пижоны, не тужите:
мы вас с собой не позовем!

Обрызган маслом и подряпан,
я жадно слушал пыл и жар,
и шел без трепета по трапам,
и на площадках не плошал.

Я жил с открытою душою,
не погружал ее во зло,
и стройки зарево большое,
как солнце, в жизнь мою вошло.

Куда б я руль свой ни направил,
где б ни задумался о чем,
я меньше стать уже не вправе,
к ее величью приобщен.

Живу среди огней и шумов
и жить так — счастья не таю,
хотя прославленный Изюмов
нам так и не дал интервью.

РЫБАЦКАЯ ДОЛЯ {399}

Да вправду красна ли, да так уж проста ли
рыбацкая доля, рыбачья беда?
Их лодки веками в раздолье врастали.
Их локти разъела морская вода.

Гремучие ветры их кости ковали,
плакучее пламя провялило плоть.
Им до смерти снятся бычки и кефали.
Им ходится трудно, им хочется плыть.

Их вольные души сгорят и простятся
на темной волне, не оставив следа.
Недаром в них кротость и крепость крестьянства
с рабочей красой необычно слита…

А вы вот бывали в рыбачьем поселке,
где воздух, что терен, от зноя иссох,
где воздух серебрян и густ от засолки,
где сушатся сети и мокнет песок?..

Шальные шаланды штормами зашвыривает.
Крикливые чайки тревожно кружат.
Крутая волна затекает за шиворот,
и весла, как пальцы в суставах, хрустят.

Я меры не знаю ночному старанью —
старинные снасти крепить на ходу,
чтоб утречком выплеснуть лодки с таранью
и бросить рыбеху рябому коту.