Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Отшумели весны.
Отгорели годы.
Опустились весла
в голубые воды.

Стали ночи кратки,
стали дни пекучи.
На поля, на грядки
каплет пот текучий.

В поле пляшут мошки,
небосвод распахнут,
и цветы картошки
одуряя пахнут.

О девичьи щеки,
что румянец жжет их, —
золотые пчелки
на колосьях желтых!..

А в ночи ветвями
заколышет ветер,
и еще медвяней
от полей повеет.

Говоришь, озябла?
Ну так ляг же рядом.
А с дерев, а с яблонь
так и сыплет градом…

Мы недаром стали
и сильней, и зорче,
и уста с устами
говорят без желчи.

Солнце палит люто.
Сердце просит лёта.
Сколько зноя лито!
Здравствуй, жизни лето!

ПАМЯТНИК ИЗ СНЕГА {401}

Я рад, что мною не упущена
простая уличная сценка.
Из снега слепленного Пушкина
видали вы в саду Шевченко?

А я видал сию диковину,
стоял, глазел с подругой обок.
Как бы из мрамора откованный,
на нас смотрел любимый облик.

К нему сходилися паломники,
и, скрытый плотными плечами,
художник, строгий и молоденький,
свой труд заканчивал в молчанье.

Кто с нами там сегодня выстоял,
в который раз в уме итожил,
что молодость и бескорыстие,
по существу, одно и то же.

Я его, как святыню, с березовым светом берег.
Что б ни стало со мной, на какие просторы ни езди я, —
буду верен навек — меж дорог, что стучат о порог, —
лишь ему одному да еще твоим чарам, поэзия.

Я пророком не слыл, от гражданских страстей
запершись,
не бежал от людей за дверные затворы, засовы,
не роптал на ветра, не считал, что не ладится жизнь,
и в словах не плутал, и из пальца стихов не высасывал.

Но лукавым глазам попадался в певучий полон,
в шелестящих лесах задыхался от щебета пташьего,
пропотев домокра, огородное зелье полол,
на токарных станках золотистые трубы обтачивал.

Четверть жизни таскал за плечами мешок вещевой.
Все, что есть у меня, — заработано мною и добыто.
Я не верю стихам, за которыми нет ничего:
ни великой души, ни обильного пота, ни опыта.

И не верю браваде, брюзжащей от малой любви,
ни плаксивым гитарам, ни фокусам и ни пиликанью.
Но чем больше поэт, тем прочнее он связан с людьми,
тем он проще душой, тем он преданней делу великому.

Если верить кому — то строителям и мастерам,
бескорыстным рукам и биению сердца горячего,
тем, кто плавил металл и в домах потолки настилал,
кто хлеба убирал и сады молодые выращивал.

Знаешь, как я пишу? Будто черную землю пашу,
ни себя самого, ни друзей и ни близких не милуя.
А еще я пишу, как любовь в своем сердце ношу:
навсегда, навсегда, не забудь, мое солнышко милое!..

И пшеницы шелка, и сполоснутый ливнем асфальт,
и народные стройки, и на сердце нежность
незваная, —
я еще не могу, я не знаю, как это назвать,
я хожу по земле и всему подбираю названия.

Я ведь знаю и сам, что сердца не зажгутся от цифр.
Но какие дела возникают за нашими цифрами!
За сегодняшний день сединой заплатили отцы.
Так прими их наследье и плечи под знаменем
выпрями.

Признаюсь тебе, век: буду счастлив, чтоб стих
мой гремел,
чтобы стих мой сумел все на свете осилить и вынести.
У меня на всю жизнь лишь один образец и пример:
Это наш Маяковский — в своей непреклонной
партийности.

Но туча явилась, длинна и тоща,
тащилась и падала навзничь,
и брызнули крупные капли дождя
на яркую прозелень пастбищ.

Потемками влажными небо свело.
Ну, что тут поделаешь, братцы?
Такая погодка, а мы, как назло,
с утра порешили купаться.