Евгений Клячкин - Песни

Шепот слышен на полсвета,
горизонт прозрачно-ясен,
и чиста моя планета —
вот что значит слово «осень».

Листва на откосе.
Остатки колосьев.
На поле — последний предзимний парад.
Но мы постепенно
отступим от темы
и вступим в осенний пылающий сад

Волос ваших медных,
движений победных,
ленивых движений на бледной заре
и стянутых осью
висок — переносье,
плывущих, похожих на темный порез,

зрачков ваших черных,
что так обреченно
и так далеко начинают светить,
когда из неверья
рождается вера
и рвется дыханье на этом пути…

И ваш аромат
наполнял этот воздух,
и вами пронизаны были слова,
и падали веки,
как падают звезды…
И пахли цветы.
И ложилась трава…

Белые барашки на воде и в небе,
Белый пароход у скал на сером фоне тянется, зевая,
И висят деревья меж землёй и небом —
Детская картинка из далёкой сказки тут же оживает…

Бим-бом — катится звон
Между водой и облаками.
Дин-дон — чей это звон?
Что там воде отвечают камни?

Ничего не знаем, ничего не надо,
Ничего не помним — не было потерь и нет приобретений.
Только что рождённым нез накома радость,
Но и боль, конечно, тоже не знакома — мы всему поверим…

Бим-бам — сам Валаам,
Дно прогибая, поднялся грузно.
Дин-дон — да, это он, —
Видно, как дышит мохнатой грудью.

Волосы-деревья на груди могучей
Ветерок бегучий всколыхнёт, играя, и утихнет сразу,
Каменные брови сведены сурово,
А в тяжёлых скулах прячется улыбка — нет суровых сказок…

Дин-дон — в нас этот звон.
Только бы он не прекращался.
Бим-бам — нам это, нам —
Вместо последнего «прощайте».

Дин-дон — только не стон,
Звон уходящий, нам на счастье.

Дин — один.
Дон — закон.
Бим — грустим.
Бом — потом.

Над проселками листья — как дорожные знаки,
К югу тянутся птицы, и хлеб недожат
И лежат под камнями москали и поляки,
А евреи — так вовсе нигде не лежат.
А евреи по небу серым облачком реют.
Их могил не отыщешь, кусая губу:
Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее, —
Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу.

Хор
Опять жиды диктуют, как нам жить.
Из всех щелей полезли по Расее.
Пора, пора по новой их просеять
и желтою звездой отметить: «жид!»
Вон тот, который все привык считать —
строчит ли песню или там рассказик, —
пускай-ка прежде паспорт нам покажет,
тогда увидим, стоит ли читать.
Они считают: правда все решит!
Они считают: главное — дать цену.
Так пусть дают! А ну, катись со сцены!
Еврей, который вылез, — это жид.

Романтик
Как будто не конец восьмидесятых,
а только что задушен пятый год.
Разрешено пощупать виноватых,
а тот, кто ищет, — он всегда найдет.

Хор
Да что скрывать — и Ленин был еврей.
На сколько был — на столько ошибался.
А вспомнить, на кого он опирался, —
тут ясно, что влияние кровей.
И если кто-то в чем-то жидоват —
повсюду лезет и во все суется, —
слегка копнуть — и сразу же найдется
прабабка, тетка или старший брат.

Романтик
И лозунг есть — такой для сердца милый,
он массой овладеть всегда готов
И станет он материальной силой:
Спасать Россию — значит бить жидов.

Хор
Жиды, ну сколько нам от вас терпеть!
К труду, в поля! В родном Биробиджане.
А откровений ваших как не ждали,
так и не ждем — ни прежде, ни теперь.
Да, в чем-то Гитлер был неправ тогда!
Но суть он понял: только путь, который
ведет еврея через крематорий, —
единственное средство от жида.

Романтик
Увы, умолкло сладостное пенье!
В тиши рабочих мест сокрылся хор.
Но сохранилась сила впечатленья,
и сердце бьется, бьется в упоенье…

Автор
И требует развязки разговор.

Ну что тут будешь делать! —
не шаг, а бег.
Век поиска пределов —
двадцатый век.