Евгений Клячкин - Песни

И очень жаль, что он один, ведь мы вдвоем…

Перестройку начни-ка с себя,
На себе же ее и заканчивай.
А других ты давай не накачивай,
Даже очень их сильно любя.

Потеряли мы ориентир.
Кто толкает вперед: «Видишь зарево?»
Ну а ты — чуешь, как пахнет жареным.
Это ты там горишь, это ты!

Кто-то тянет назад, как вперед,
и от мира стеной заслоняется,
жаждет власти и ей поклоняется,
и себя называет «народ».

Да какой он народ — он фашист!
Лево, право — нюансы, оттеночки.
Но гляди, как снимает все пеночки
у народа народный артист!

Может, пнуть Лигачева в ребро?
Может, «Память» размазать по стеночке,
а потом заявить напоследочек,
что мое с кулаками добро?

Нет, гражданской нам хватит одной!
Нас тридцатый молол уже спицами,
и с прицельной ухмылкой бандитскою
нас выщелкивал тридцать седьмой.

Да и Леню припомнить пора
со своею ватагой дворовою —
он оставил страну доворовывать
тем, кто громче всех крикнет «ура».

Так что опыт у нас уже есть.
Что ж, повторим прошедшее в будущем.
И похвастаться сразу же будет чем…
Да вот запах — паленая шерсть…

Дорогой ты мой наш человек!
Я не знаю для всех направления,
но для каждого — знаю наверное:
это — вверх, дорогой, это — вверх!

Научились мы жаться и жать.
Что ж еще бы придумать такое нам?
Но осталась одна пустяковина:
и себя, и других уважать.

Нет, я сам не святой — знаю жизнь.
Но клянусь — откажусь от последнего,
если все… А из ряда последнего:
«Ну так что ж ты — начни, откажись!»

А на улице жара да жара.
Обсудить дела решили с утра.
Хоть бы кто бы нам бы пива принес!
Глядь — на улице мороз.

А на улице зима да зима.
Треугольные застыли дома.
И один сказал: «Начать бы пора».
А на улице жара.

А ругой достал платок, вытер нос
(а на улице уж снова мороз)…
И сказал: «Зачем словами сорить».
(Я гляжу — а он старик.)

И опять на нашем небе жара,
начинается сначала игра.
И, конечно, не всерьез, не всерьез.
(А на улице мороз.)

Под прямым, под косым —
все равно под каким,
но крестами попарно
проспекты лежат,
где под серой броней
Петербург сохранен
тот торцовый, что прямо
к болотам прижат.

Вот и нашим шагам
уж недолго звучать,
а поднимут асфальт —
и не станет следов.
Оглянувшись назад
и сощурив глаза —
что увижу я
в тающей дымке годов?

…Где скрестились и упали
две булыжных магистрали,
храбро на камни вползает трава.
Под балконом трехоконным
с колокольным перезвоном
старый жестяный трясется трамвай.

А в скрещенье, как на сцене,
весь в булыжном окруженье
гладкий кружок из асфальта встает.
На асфальте, словно в вальсе,
мерно кружится начальство,
белой перчаткой отмашку дает.

А с балкона — просто кино —
панорамная картина:
распластавшись по вагону,
уцепился за края
в перечиненных порчинах
лет двенадцати мужчина —
гордый, смелый и свободный,
то есть в чистом виде я.

Но, согласно распорядку,
снежно-белая перчатка
ухватилась за загривок —
и свободы нет как нет…
…Тот проступок был последним
и, воспитанный беседой,
правил я не нарушаю
вот уж скоро тридцать лет.

Ну когда же, сержант,
ты похвалишь меня,
что всегда я иду
на зеленый сигнал,
что в трамвае талон
на билетик менял,
даже спички горелые
в урны бросал.

Ты меня обманул,
добродушный сержант,
и, наверно, не только
меня обманул:
много лет образцово
идет пешеход,
и наград никаких
не увидеть ему…