Евгений Клячкин - Песни

Жги глаголом, дорогой, жги сильней.
Раскуды-нибудь осколки развей.
И понял я — не знаю сам почему —
это творчество не в тягость ему.

Он рукой по лбу размажет мазут
и еще словечко тронет на звук.
Ключ и паклю он положит в карман
и, наверно, не напишет роман.

Белый снег за окном, серый дым.
Поглядим? — отчего ж, поглядим.
И разрезанный красной трубой,
небосвод — как всегда голубой.

Комья глины укрыты снежком,
и по снегу, как будто пешком,
не спеша паровозик дымит,
и от этого сердце щемит.

Паровозик — из дома домой,
триста метров пути по прямой,
от ворот — до таких же ворот,
сколько взад — ровно столько вперед.

Белый снег за окном, серый дым,
серый дым, серый дым, серый дым, белый снег.

Сколько названо дорог
твоим именем!
А иначе я не мог —
ты пойми меня.

Десять заповедей мне,
а тебе — одна…
Силуэт в седом окне —
чья же тут вина?!

Впрочем, это все пустяк —
что вину считать!
Столько ждали не шутя —
можно в шутку ждать…

Я скажу: «А я хочу!»
Ты кивнешь: «Валяй!»
Я под горочку качу,
словно тот трамвай.

Я к кому-то подойду,
приласкав букет.
Клином — клин, а дурью — дурь, —
я скажу: «Привет!»

Мой ответ — ее вопрос, —
мостик выстроен.
Портсигар мой
папироскою выстрелит.

Спросит: «Любите цветы?»
А я люблю траву…
И зачем я с ней на «ты»?..
И куда зову?..

И опять я не про то!
Снова тру виски…
Мы пошли своим путем,
но это путь тоски…

Сколько названо дорог
твоим именем!
Но всему выходит срок —
ты прости меня…

Зачем опасные слова?
«Любовь» — банальна и некстати.
И чтобы меньше рисковать,
переведем в разряд симпатий.

Себе скомандуем «отбой»,
и повернут послушно ноги.
Залечим мылом и водой
рук исцелованных ожоги.

Укрывшись стеклами квартир,
Переоценим увлеченья.
А Время — Вечный Ювелир —
бесшумно вытравит сомненья.

Ты понесешь меня во рту,
легко грызя, как шоколадку.
Заметишь фантик на лету,
а после скажешь — «было сладко».

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню.
Предлагаю одновременно выйти
на нашу общую авеню
(впрочем, учтя, как она шустрит, —
это все же скорее стрит).

Я надеюсь, меня простил
бы поэт, придумавший этот стиль.
Тем более — так уж Господь положил —
стрит — та самая, где он жил.

И в русской поэзии один, между прочим,
разглядел — даром что сам еврей —
под вывеской какой-то случайной молочной
коричневые, представьте, крылышки дверей.

И не только — он много чего вмещал
в разглядыванье дерева или там лица.
Жаль — избыток юмора помешал
разглядеть все именно здесь и до конца.

А впрочем, над Сеной, Гудзоном и Темзой
он занят все тем же.
А мы, разглядывая его стихи,
сами себе отпускаем грехи,
ибо, плотно усевшись в лужу,
видим, что, в общем, других не хуже.

Просто он говорил, что мокрое — мочит,
а мы принимаем это, как и ждут от нас, — молча.
Сами видите — такой разговор
требует выхода на оперативный простор.

Белая, как сон, во сне моем бежит дорога.
И светла она, и от нее земле светло.
Только иногда во сне догадкой сердце дрогнет —
это ж снегом черную дорогу замело.

Все белее сон — ни пятнышка кругом, ни тени,
хоть сначала жизнь пиши, а вот и край листа.
Так с чего ж начнем, на белые упав колени,
белою рукой по белым проведя вискам.

Сон такой, что можно краску выбирать любую
и любого цвета вычертить себе судьбу.
Оглянусь на все, чем жил, и вдоволь налюбуюсь,
руку с кистью наугад макнув куда-нибудь.

Легкие штрихи один с одним ложатся рядом:
вот мой дом, семья, а вот они — мои друзья.
Вот страна, вобравшая и боль мою, и радость.
И, конечно, тот, стоящий сбоку, — это я.