Солнце маслянисто и высоко,
Аромат древесный остро-свеж.
Срезы лоз сочатся чистым соком
На стальные наволоки мреж.
И подснежник выглянул несмело
Из-под жухлой ржавчины травы, —
Словно кем-то выточен из мела, —
Напитавшись соков грунтовых.
Птиц ещё не слышно, только горло
Прочищает хриплое петух,
Будто бы в зобу дыханье спёрло
От его куриных молодух.
Оживает местное кочевье
Обнищавших за зиму цыган…
И повеселевшие деревья
Тычут ветви в синий океан,
Что разлился над февральской ранью
Нежно и улыбчиво-светло…
И бредёт межгорной глухоманью
Старое болгарское село.
Душа не спит, летит в ночной тиши,
Потеряна в пучине мирозданья.
Она на встречу с Господом спешит,
Исполнена благого покаянья.
Ей шепчут духи в мороке теней
Какие-то слова, тая соблазны,
Но смертный страх не властвует над ней,
Хоть тени эти злы и безобразны.
Она такие видит чудеса,
Какие смертным могут только сниться, —
Кругом неё то горы, то леса,
То океан, что бархатом лоснится,
Но всё, как первозданное, – и ах,
Такой красы в земных покоях нету.
Течёт пространство, как песок в часах,
И, обуяв забвением планету,
Влечёт воздушный пузырёк души
Всё дальше, дальше от земного тела,
И вот уже она нагнать спешит
То, что когда-то знать не захотела
Про свой последний призрачный приют
И, как дитя, старается невнятно
Спеть ту же песнь, что ангелы поют…
Придёт заря, вернёт её обратно,
А не вернёт, так что ж, ей не впервой
Знакомый путь к пределам первородным
Преодолеть, как страннице слепой,
В незримом воплощении бесплотном.
Все мы смертны, но не все поэты. Как сказать последние слова, чтобы нас не прокляли за это, чтоб легка была о нас молва!? Я умру, ведь я не исключенье. Затворит за мной пространство дверь. Заслужу ль у Господа прощенье, или кану, как безгласый зверь? Нет, не страх томит перед могилой, только недосказанность души. Как проститься мне с землёю милой, где мой след зима запорошит…
В полночном мареве туманном
Горит всего одна звезда,
И месяц светом недреманным
Растёкся в заводи пруда.
Неясен свет его дрожащий,
Не образующий теней,
Как будто он не настоящий,
Меж чёрных тонущий камней.
Набычив лбы, они сурово
Толпятся, кроя берега,
Им ночь боится молвить слово,
Так власть их тяжкая строга.
И лишь звезда, легка и праздна,
Востра, как высверки клинка,
На этот мир однообразный
Глядит, прорезав облака.
Ей незнакомы страхи ночи,
Она свободна, как любовь,
И так ярка, что нету мочи,
И так чиста, что нету слов.
Экспромт к статье о забытом поэте
России не нужны поэты, едва ль, как некий раритет, когда их песня недопета. На Родине пророков нет. Идут на дыбу те, кто молча не может видеть грязь и ложь, Ведь на Руси любая сволочь воткнёт поэту в сердце нож за то лишь, что уста глаголят о страшной доле вековой… Судьбу поэты не неволят, они согласны и с судьбой, но дали б только им согреться любовью чистой хоть чуть-чуть и на свободу наглядеться, и завершить свой бренный путь не в клетке, где, объяты бездной, они принижены толпой, где правят голод и болезни, где голос власти – злобный вой, а в чистой келье из пространства, где только истина сквозит и нет ни лжи, ни окаянства, но свет божественный разлит.
Месяц упал к обочине
Прямо на грязный снег
Маленький, скособоченный,
Словно вершил побег.
Рог его красным вымазан,
Бледен, как смерть, другой.
С неба на горы выброшен,
Выгнулся он дугой.
Жалко его, бродяжного,
Да не помочь ничем, —
Звёзд кутерьма сутяжная
Вниз низвела совсем.
Глядь, за дорожной петлею,
Горною крутизной,
Вновь его скобка светлая
Высится надо мной.
Кажется, мнится, блазнится
В сонной седой тиши,
Месяц—гуляка дразнится,
Ночь обогнать спешит.
Так и ныряет исстари,
Словно челнок, в ночи,
Но не находит пристани,
Свет меж хребтов сочит.
В тёмных ущельях прячутся
Страхи земных забот,
Месяц блажит-дурачится
В дебрях небесных сот.
Читать дальше