Анна Брэдстрит - Поэзия США

Хотя давно она умом
Проникла в суть Иуды,
Любви упрямой нипочем
Соседей пересуды,
А гордость — не одна она
Союзу их подчинена…
А он томится у окна,
Он и его причуды.

Его влекут в морской простор
Невидимые нити,
Цветистый осени убор
Лишь прибавляет прыти;
И пусть он ей все время врет —
Так недвусмыслен жизни ход,
Что вдруг она к нему прильнет
С мольбою о защите.

С кружащейся в глазах листвой
Вселяется смятенье;
Прибой гудит за упокой
Пустого обольщенья;
И дом с любовью неживой
Стал ей спасительной норой;
А городок звенит струной
Прямого осужденья.

Мы скажем вам, стуча по лбу,
Все то, что есть на деле,
Как будто чью-нибудь судьбу
Хоть раз понять сумели,
Как будто дар нам вещий дан
И на ее самообман
Ее глазами сквозь дурман
Мы много раз смотрели.

И вот — мы к ним не пристаем;
Уж коль они такие,
Пускай колеблются вдвоем
По прихоти стихии;
Они же, говоря всерьез, —
Чета безлиственных берез
Или к пучине под откос
Бредущие слепые.

Навек померкла глубь очей,
Избытком света осиянных,
Отныне в них покров ночей
На сокровенных сердца странах;
И где найти такой язык,
Чтоб передать, как многолик
И звонок вился дней ручей
В игре причуд ее нежданных.

Божественная красота
Осталась как воспоминанье,
Любовь язвившие уста
Теперь не просят оправданья,
Чело безоблачное там,
Где Кронос счет ведет годам,
А грудь лилейная пуста
И неподвижна без дыханья.

Разрушить эту благодать
Законы бытия успели —
Ей больше не затрепетать
Ни в танце, ни у колыбели;
И мы, в ее вникая суть,
Давно знакомый видим путь,
Которым все за пядью пядь
К последней отступаем цели.

Пусть он скажет все всерьез
Или выберет минутку
И поплоще ляпнет шутку,
Чтобы отвести вопрос,
Пусть он станет колдовать,
Чтобы вопреки рассудку
Опасенья отогнать.

Пусть сорочьим словом он
Передаст, как снег лучится,
Пусть поможет убедиться,
Что у года нет времен
И хорош любой приют, —
Все ж, куда бы ей ни скрыться,
Опасенья оживут.

Под вечер в тающих холмах
Закат плывет, как золотой
Фанфарный звук, покоя прах
Бойцов, уснувших под землей,
Уходит солнца легион,
И тают темные холмы,
И до утра конец времен
И вечный мир средь вечной тьмы.

Они все десять безмятежных лет
Безмолвно друг у друга просят взгляда
И счастливы, что стены их — преграда
Меж ними и толпой житейских бед
И толпами людей вовне, что нет
В воспоминаньях их ни капли яда,
Но лишь покой и в довершенье лада —
Разумного молчания обет.
Им вместе б столько лет не протянуть,
Когда бы знать ей, что его морщины —
Другой, далекой женщины печать,
Иль если б он ей в душу мог взглянуть
И увидать далекий блеск мужчины,
Который ей бы мог принадлежать.

И вот ему пришлось в конце концов
Узнать, как неустойчивы и тленны
Его уюта крепостные стены
При натиске невидимых врагов;
Когда с подпольной злобы спал покров,
Он обнаружил вдруг, что перемены —
Как ни были малы и постепенны —
Чреваты разрушением основ.
Когда ж неведомо откуда в дверь
Его случайно отпертого дома,
Галдя, ввалились новые жильцы,
По буйству их он понял, что теперь
До собственного дожил он разгрома
И мир его присвоят подлецы.

Однажды ночью старый Ибен Флад
На полдороге между городком
И той забытой будкой на горе,
В которой был его последний дом,
Остановился, ибо не спешил,
И, сам себе ответив на вопрос,
Что любопытных нет ни впереди,
Ни сзади, церемонно произнес:

— Ах, мистер Флад; опять на убыль год
Идет среди желтеющих дубрав;
«Пернатые в пути», — сказал поэт, —
Так выпьем за пернатых! — И, подняв
Наполненную в лавочке бутыль,
Он сам себе под круглою луной
С поклоном отвечал: — Ах, мистер Флад,
Ну, разве за пернатых по одной.

В бесстрашных латах раненых надежд
Среди дороги, горд и одинок,
Он возвышался, как Роландов дух,
Вотще трубящий в молчаливый рог.
А снизу из темнеющих домов
Приветный, еле различимый хор
Былых друзей, ушедших навсегда,
Касался слуха и туманил взор.