подзывающий берег
как Одиссея с гранатой зажатой
между литых ягодиц
«Ну, раздевайся скорей – будет блиц».
Приходит утро. Жизнь уходит.
С восходом солнца стало меньше
минут, отпущенных на бег. На стук.
На ласки с крокодилом
заплывшим в ванну через шов
в пространстве куба из миров
благой сансары.
Мы пропадем.
Узнаем худшее, свернем
нам надо думать.
Ни о чем. И только так, тогда поймем
суровый замысел Системы
поющих нищих
стон Венеры
она звалась и Афродитой —
порочна, чувственна, но праздна
от связей с смертными заразна
вся в белой пене, с дурным глазом
меня рвало.
Над унитазом.
Я что-то съел той звездной ночью
читая скрученный пергамент
где говорилось о Египте
словами предков Бомарше.
Кому-нибудь я вырву ноги.
Напьюсь, взорвусь, совсем убоги
мои задачи, если встану
дойду до двери
вновь к дивану
вернусь, шатаясь от раздумий.
Танцор под гимны полнолуний
кофейный столик бьет виском.
Грозится выжить. Терпит сырость
с кровавым цветом на полу
перелезая через горы – бери, метель
я не смогу. Поем с ножа сухой свинины
волью дешевого вина
«Подуй на рану пылесосом»
себе сказал. И глас козла
издал от радости, что мыслю
не заикаюсь, восхожу
Пречистой деве я служу
мой грех – неважно.
Будь я лучше
меня бы змеи не кусали
дарил бы мудрость мне туман
я им окутан
нудный гам купивших ружья пацифистов
волнует слух, разит в подбрюшье
урод не пойман
смех, удушье, блеск табакерки с кокаином
рывки планет
толпа к картинам ушедших в бедности изгоев
несется, жаждая увидеть
сокрытый смысл отдачи жизни
во имя страха потерять
свободу гнаться за фантомом.
Покажите. Объясните. Подведите нас вплотную
палец в рот засунув, встанем
затаим в кармане дулю
второй час полета к цели
непонятной, скрытой дымкой
поплескать бы кислотою
резануть Сезанна финкой
хохотнуть и сбацать мамбо
учинить над гидом зверство
набиваясь в тень от тучи
занимая свое место
изнуренные плясуньи выбираются на сушу.
Им поклон Морского деда —
он с холста сошел помятым
насмотревшимся рассвета
на соседней акварели
предъявившей голых фавнов
обнимавшихся в прилеске.
Ему грустно. Ноют зубы
дрожит мясо на костях
«Отвлачив сто лет покоя
я на воле, как в гостях.
Со скандального Афона
мне пришлют вязанку дров
благодарен. Грею клона.
Не тебя ли, брат Иов?».
Опустевшей мошной под белой луной
беззвучно тряся – забывшись, остался.
Возвысит ли горе, возьмет ли болезнь
ответь. Не ответишь.
В святые ты, ночь моя, метишь
зализывать раны не смея.
Вращаешься, бдишь, считаешь часы
я бы понес твою ношу
солнце убьет, но ты воскресишь
меня, обещая: «Не брошу.
Сама я вернусь, побывав под землей
попомни – я лжива
бессмертна
заняв одиночек опасной игрой
я смою их краски с мольберта».
Механика смерти, пыльца сорняков
для всхлипов других поколений
придут – не задержатся.
Жалость к себе и к себе
лишь к себе миллиардов людей
сияющий взор божьей коровки
олень наступил на пятно.
На столб от звезды, и его понесло
рогами в чащобу, копытом мне в грудь
я человечен. Небрит. Иллюзорен.
Целым селом сошлись посмотреть
что со мной сталось
как я курю
сижу в васильках
«Дочка, смотришь?»
«Смотрю».
Через лорнет наблюдает лесник
«Пропал он, Савельич?»
«Решительно сник».
Выброс энергий сочувственной темы
напутствует сердце работать, не спать
помериться силой с глистой пессимизма
пожухлые травы невольно лизать
«Уходит…»
«Не трожь. Пропусти, пусть идет»
«Спасибо, Савельич»
«Кто пил, тот поймет».
По исхоженным тропам
с жарой в левом глазе
небосвода касаясь макушкой
разгоняя кивком самолеты
молча приветствую павших.
Честно делюсь с ними миром.
Крадусь за белеющей крысой
хочу накормить ее сыром.
За тридцать шагов до утеса
собравшего птиц суицида
я думал без помпы и лая
«Значит, такая планида».
Горстка отважных индусов
ворует составы с халвою
они не в обиде на Кришну
и он не кричит им: «Урою!».
Жизнь прекращать пока рано.
Годы не те, да и жены
просят трудиться в ночное
на платья, сережки, кулоны.
Тельняшки кислотных матросов
пропитаны солью из Фриско
солью земли проигравших
Читать дальше