Дмитрий Пригов - Москва

Эта стройная пирамида взаимопоследующих, взаимоподчиненных, медленно взаимоперетекающих страт и позиций, подвижная в нижней и средней своих частях, удивительнейшим образом дышала, шевелилась сжималась, разжималась, растекалась, расползалась по всей стране. Она покрывала ее плотнейшим образом, напоминая огромное упругое, бескачественное, саможивущее, самодостаточное, почти хтоническое тело, явно наблюдаемое, чувствуемое вблизи и на расстоянии даже нашими откровенными врагами и недоброжелателями. Все это свершалось и было явью. Явнее всякой явной яви, несмотря на кажущуюся как бы полнейшую немыслимость, невозможность. Но немыслимым, невозможным подобное могло показаться только уж самым грубо бесчувственным, не искушенным в магических и эзотерических тонкостях. Это как бы немыслимое, невозможное прямо на наших и чужих – всяческих – глазах оборачивалось мощной победительной субстанцией жизни. Мне, инвалиду и калеке, все было – ой как! – ясно, видно, внятно и понятно. Просто вдохновляюще! Наполняло восторгом. Особенно меня, калеку. Что и понятно.

Так вот, обычно стоял я чуть сбоку ото всех, малолетка, наблюдая со стороны на заволокиваемом густой пылью пустыре могучие футбольные битвы умопостигаемых пионеров с некоторыми вроде бы даже уже трудно умопостигаемыми комсомольцами. Я поражался мужеству пионеров, посягнувших на такое немыслимое величие, дерзость – сражаться на равных с превышающими всякую возможность их понимания комсомольцами. Но тут представало нечто большее, вовсе превосходящее мое робкое и простенькое восприятие сложнейшего внутрииерархического этикета. Однажды я заметил потного, раскрасневшегося, бегавшего среди обезумевших прочих простолюдинов председателя совета дружины нашей средней мужской школы № 545. Бегал он в грязной, смятой, бывшей белой рубашке с тремя известными сакральными инициационно-посвятительными красными горизонтальными нашивками на порванном рукаве (в отличие от двух красных нашивочек у председателя совета отряда и одной у простого звеньевого, которую впоследствии с гордостью носил и я, когда достиг возраста физической, духовной и идеологической зрелости).

Я, конечно, понимал, что наши руководители всех мастей и уровней, герои и вожди – тоже люди. В каком-то определенном, узкомсмысле. Естественно, не в низшем, слабом и опорочивающем. Но так конкретно! Воочью! Непосредственно! Перед моими невинно расширенными глазами! Будь, к примеру, я чуть повзрослее, случись мне уже стать пионером, каким заслуженно стал позднее, я смог бы принять участие в этой пыльной, потной катавасии. Мог бы – страшно и представить! – случайно толкнуть его, пихнуть, ударить по ноге, сгоряча, в пылу естественной борьбы, не соображая, что делаю, нецензурно обругать – ужас! ужас! ужас! Что бы стало! Как бы сам я мог существовать после этого?! Уже в том невеликом возрасте я был полностью наделен пониманием подобного, то есть облечен чувством ответственности перед Родиной и нашими руководителями-вождями, ее воплощавшими. Даже ничтожное умаление их авторитета могло бы обернуться крахом всего святого. Простейшую, но неумолимую казуальную взаимозависимость всего со всем однажды наглядно, почти до стереоскопически резкой ясности продемонстрировала нам учительница истории.

– Кто дежурный? – спросила она грозным голосом, только войдя в класс и окинув всех неумолимым взглядом.

– Я… – робко вставал хрупенький третьеклассник.

– Почему форточка не закрыта?

Третьеклассник молчит.

– Понимаешь, что ты сделал? Третьеклассник упорно молчит.

– Я не говорю, что сознательно, но ты есть вредитель не только меня, но и всего класса, все нашей огромной страны!

Полностью раздавленный третьеклассник молчит.

– Ты оставил открытой форточку. Так? Я простужусь и заболею, так? Вы не пройдете очень важную тему по истории СССР. Вы окажетесь идейно и морально недоразвитыми. Значит, вас легко можно будет подвигнуть на любое преступление, или того хуже – на предательство Родины.

Все замирали от ужаса.

Но мне это было давно и – ой как! – понятно. К тому времени уже год, как я был завербован моим приятелем Толей Мудриком в некую таинственную организацию по охране святого Кремля, спасению Родины и Сталина от безумного, непомерно разросшегося, до количества саранчи и насекомых, числа врагов и коварных убийц. Они хлынули со всех сторон. Они навалились как неотвратимые волны черного, злобного подземного океана. Они плыли на пароходах, ехали на малораспространенных еще тогда у нас машинах, скорых и медленных поездах, летели на пропеллерных самолетах, шли пешком в сапогах с двойными подошвами, со встроенными в них острейшими лезвиями, пропитанными ядами ядовитейших африканских змей, переходили границу на кабаньих ножках, прикрепленных к ботинкам. Причем переходили, двигаясь задом наперед, чтобы зоркие и умные пограничники не могли разобраться, в какую сторону и из какой двигались эти как бы звери, в подобном образе откровенно явившие свою истинную внутреннюю, так тщательно скрываемую звериную породу и сущность. Однако всем заранее было ясно и ведомо, из какой стороны в какую они двигались – из злостных западных краев в страну раннего чистого восхода солнца. Так вот, враги оказывались в магазинах, в очередях на рынках, в метро, трамваях. Они являлись притворившимися кондукторами в промерзших троллейбусах, в уютных кафе, в театрах, в кино и прачечных. В виде как бы мирных внимательных работников домоуправлений, общественных туалетов, парикмахерских, просторных с множеством колонн и декоративных украшений клубов и школ, где учились мои сообразительные сверстники. В детских садах, институтах, поликлиниках. Их обнаруживали пробравшимися даже в Советы разных уровней, как бы отдыхающими в парках культуры и отдыха. Они писали картины и книги, иногда даже весьма удачные и, удивительное дело, вполне идейно-политически выдержанные и правильные. Они зарывались в шахты. Они стояли на предпраздничных вахтах у домен, доили коров, перевыполняли наши планы. Да мне ли вам рассказывать об этом?! Вы сами мне порасскажете немало подобного. О том, как они жили в ваших квартирах под видом милых лукавых балагуров-старичков или удачливых молодых ученых. Как они сидели за соседним столом в ваших бюро, травя опорочивающие наш строй анекдоты, в то же самое время через локоть высматривая всякие тайные сведения из ваших чертежей и бумаг. Но и вы, вы сами – что же сразу не распознали столь явного проявления вражеского любопытства и коварства? Почему не укрыли секретные сведения в надежном сейфе? Мои-то вопросы – они что? Я все-таки дитя был, да к тому же увечное, неполноценное. Но с вас спросят и построже. Спросят история и Родина, которую вы просрали, извините за выражение.