Дмитрий Пригов - Москва

Когда с монстрами покончили, стали часто обнаруживать на улицах рваные мясные куски бедных мужских тел. Покрытые обрывками разодранных лохмотьев ветхих одежд, разбросанные по сторонам, разорванные неутоленной, накопившейся за годы удержания и неразрешения сексуальной силой и страстью, они валялись страшным свидетельством, предупреждением надвигающейся катастрофы. Женщины, более терпеливые, выносили мучения и соблазн переполнявшего их, не находившего выхода эротического томления, уходя в некие укрытые от публичности экстатические культы и ритуалы. Правда, это тоже было чревато нежелательными последствиями. Находили следы человеческих жертвоприношений, обглоданные кости, а также развешанные на стенах внутренних укрытых тайных помещений высушенные, забальзамированные мужские половые органы. С этим боролись, причем самым жесточайшим образом. Уж пусть лучше занимаются онанизмом или лесбийской любовью, чем такое, думалось многим. Хотя, конечно, как принципиальное извращение человеческой прекрасной породы, ее высокого предназначения подобное в принципе не принималось тогдашним прогрессивным обществом. Тогдашнее прогрессивное общество весьма отличалось от нынешнего прогрессивного общества в восприятии подобных феноменов.

Жизнь тем временем принимала образ стремительно, с нарастающим шелестом завершающейся киноленты. Последнее выжившее поколение неумолимо подтягивалось к своим законным могилам, оставляя после себя пустоту, не желая рожать милых сладкихдетишек на съедение разным там параличам, рахитам и бело-белойнемочи. Я же вместе с многочисленными советскими девчонками и мальчишками валялся по больницам, тоже не в силах никому ничем помочь. Ужас! Помню, моя мама, почти высохшая, вся в слезах, правда, моментально высыхавших в черно-синих провалах скул от многолетней привычки к несчастьям и трудно описуемым страданиям, приносила мне коечто в скромненьком застиранном узелочке. Однажды я там обнаружил даже невообразимую по тем временам вареную курочку. Вернее, часть ее, малюсенький кусочек. Я попытался овладеть им, управляясь одной, но удивительно ловкой и развитой правой рукой, по понятной причине ее манипулятивной единственности. Однако тут же все мои слабые зубки, едва державшиеся в кровоточащих деснах, остались в жестком, никакими силами никакого огня до конца не провариваемом куске зловредной, но тоже вволю по-своему исстрадавшейся птицы. Возможно, даже в маленьком ребеночке, дитяти птицы, отобранном, прямо вырванном из рук своих несчастных родителей, брошенном вроде меня в лапы неумолимой судьбы, тоже была неодолимая, неистребимая сила сопротивления. Мы зарыдали вместе с моей привыкшей уже ко всему мамочкой и оказавшейся рядом местной добрейшей няней, одетой в некое нелепое капустообразное одеяние, оборонявшее ее от наступивших жесточайших холодов.

В общем, болезнь разила моих сверстников весьма разнообразными, порой чрезвычайно изощренными способами. Кто лишался движения и просто лежал. Кто полушевелился. Кто ковылял, если не помирал в первые же часы от жесточайшей температуры и поражения всех возможных и невозможных центров слабого, незащищенного детского организма. Некоторые же лишались разума при полнейшей, удивительной, даже преизбыточествовавшей возможности двигаться и скакать. И они скакали. Как они скакали! Боже, как они скакали! Помню нависшее надо мной, в непосредственной близости от моего лица, глаза в глаза, нос в нос, дыхание в дыхание, лицо дегенерата (извините, я не в осудительном смысле, но в прямом, квалификационном). Тяжело, нездорово дыша, он грузно и неуклюже, прямо издевательски медленно, переползал, почти проплывал, как в невесомости, надо мной – недвижным, холодным, еще пуще холодеющим от ужаса. Для него это была простая игра в салочки. Он там с кем-то играл в салочки. Он, видите ли, таким вот образом удирал от партнера, не имея ничего конкретного против меня. Но жизнь, сама жизнь была против меня. И это было ее лицо, ее дыхание, ее ухмылка на страшном нечеловеческом лице. Я часто потом во сне видел подобную картину, в ужасе пытаясь бежать недвижным бесчувственным телом. Спасало меня только моментальное воспоминание в пределах того же самого сна, что все это давно миновалось, что это – сон.

Приходила вышеупомянутая капустообразная нянечка, отгоняла супостатов, приводила в порядок разбросанные вещи и мои перепутанные недвижные члены. Обкладывала обжигающим парафином всю мою левую пораженную сторону, через то абсолютно нечувствительную к самым грубым касаниям, болезненным уколам огромной грязной иглой и к этому самому горячему, прямо раскаленному парафину. Прикрывала легким протершимся полушерстяным одеялом и садилась рядом. Она почему-то избрала меня своим любимцем – Господи, единственный раз кто-то избрал меня своим любимцем! Отдал предпочтение! А может, я заслужил? А? Ведь умненький был. Кудрявенький. Белокуренький. Смиренный и тонкий до синевы. С кожей, непонятно почему, может быть, как раз от того самого недуга, покрытой некими мраморными разводами, через которые я принял немало нравственных мучений, но в другое время и в другом возрасте. Уже в пионерском лагере один злодей из старшего отряда шантажировал меня тем, что откроет всем остальным странность моего кожного покрова. Я почему-то страшился этого неимоверно и в залог его молчания скрепя сердце отдавал ему по одному столь горячо любимых оловянных солдатиков. Отдал всех до последнего. Когда же отдавать стало нечего, злодей прекратил шантаж, не видя в нем дальнейшей для себя пользы и развлечения.