Дмитрий Пригов - Москва

Правда, сейчас уж кто спросит? Некому. Всё и все переменились, изменили своим прежним идеалам. Если и спросят про что, так только про деньги да ипотеки там разные. Повезло вам. А раньше бы так спросили, что ответ остался бы выжжен навсегда в самом центре вашей немеркнущей памяти ярким пылающим огнем.

Да практически каждый второй, задевший ваш рукав в толпе, был Он – Враг. Задача, поставленная перед нами, малышами, еще слабенькими, худенькими, через то самое непобедимо-сильными своей незаметностью и неуследимостью, была все-таки тяжела, неподъемна. Но мы, мы были мужественны. Являясь натуральным калекой, управлявшимся с костылями, по ясной идее Толика, я мог вызвать наименьшее подозрение у недалекого и, в общем-то, туповатого, но злобного врага. Прогуливался бы себе на костылях вроде бы от нечего делать где-нибудь на углу, внимательно следя все перемещения, подозрительные встречи, рукопожатия, частоту мелькания одних и тех же лиц, многозначительные обмены взглядами, прикрытые для конспирации газетками, свертки под мышками, да мало ли чего, что даже по прошествии стольких лет я не могу публиковать открыто по причине сугубой секретности. Но первым, самым отличительным признаком шпиона являлось долгое стояние на перекрестке и шляпа.

Он, очевидно соскучившись, заждавшись, подходил ко мне, не подозревая за моим убогим видом грозившую ему опасность:

– Ну что, стоим?

Я, задыхаясь от волнения, выдавливал из себя чтото невнятное.

– Сколько лет-то тебе?

Я инстинктивно на два года занижал возраст, хотя по моему калечному виду лет мне можно было дать и того меньше.

– Ну, хорошо, – поглядывал он по сторонам, – ждешь кого?

Я усиленно мотал головой.

– Конфетку хочешь? – он протягивал мне какойнибудь нехитрый леденец, так напомнивший коварные американские тянучки из другого времени моего уж и вовсе раннего детства.

Я поражался его беспечности. «Надо же! Будучи на таком ответственном задании!» – думал я. Конечно, это значительно облегчало нам разоблачительную работу. Но я горел негодованием за своего как бы негативного партнера, тем самым унижавшего и высоту моего порыва. Он вдруг, увидев кого-то, бросился в неизвестном направлении. Мне, калеке, было за ним не угнаться. Да и нельзя делать резких движений, чтобы не выдать, не засветить себя, так как поблизости могли оказаться его коварные напарники, высматривающие наивных, неумелых следящих, потом уничтожая их самым жестоким образом. Я был хитер и обучен. И не шелохнулся. Обо всем нас загодя проинструктировал наш такой же маленький, хрупенький, но сильный духом и характером, уже умудренный жизнью и бескомпромиссной борьбой с врагом, непосредственный руководитель, сам, по его словам, связанный и инструктируемый начальником повыше. Тот, в свою очередь, как было очевидно и подтверждено Толиком, состоял в контакте и инструктируем начальством повыше, в свою очередь, связанным с наивысшим начальством. Как оказалось, в противовес густой, черной, коварной, ужасающей сети шпионов и диверсантов вся Москва и страна предстала покрытой не менее густой сетью юных борцов и спасителей. А что уж говорить про взрослых – там всякий борец, спаситель, за исключением тех, с которыми боролись и от которых спасали. В общем, нас было количество несметное, невозможное быть сметенным никаким противостоящим нам количеством. А вместе с тьмой врагов мы количеством явно превышали обозначенное тогда официальными источниками количество населения земного шара. Но в этом не проглядывало парадокса. Нет. Просто, и это было нам абсолютно ясно, к непримиримой борьбе двух миров присоединялись силы тайные, нечеловеческие, временно обретя человекоподобное обличье. Битва совершалась великая, страшная. И мы в ней участвовали.

Подобное умонепостигаемое количество, скопление живых тварей, сравнимое с уже упомянутым, в сумме обеих противостоящих сторон, довелось мне однажды видеть воочью. Но, конечно же, это совсем, совсем иные твари, так и достойные по прямой своей принадлежности называться – твари. Я не только видел, но слышал, ощущал их своими мелкими, по-детски редкими, мягкими, неожиданно вздыбившимися волосками внезапно холодеющей кожи. Чувствовал шевеление, движение сплетенных в одну-единую скользкую, липкую, но моментально рассыпающуюся, словно на упругие капли, массу крепких стремительных серо-стальных тушек. Это тоже были враги. Но не идеологические, а враги простой, протекающей в узких бытовых пределах жизни. Однако же об этом потом. Позже.