Дмитрий Пригов - Москва

В других же, более обыденных случаях температуру тоже нелегко было остановить. То есть даже когда она опускалась до равномощного человеческому организму состояния, до состояния ее некой все же переносимости. Да, не остановить. Или хотя бы для ясности изолировать, потрогать. Бывало, она, скажем, величиной в 41,3 градуса покрывала разом какой-нибудь район. Потом другой. А потом разом весь город. А то сжималась до уровня одного человека, притом не теряя своей мощности и способности в любой следующий момент распространиться на огромные людские пространства. Ну, такие коммунальные сущности, помимо температур, весьма в мире распространены, только так нагло и откровенно являются не часто. А тут вот случилось. Через несколько дней вся левая моя сторона взяла да и парализовалась. И что с ней, с такой парализованной, было делать? За собой таскать? Оставлять ли дома без присмотра, а самому с посвистом носиться по дворам да мыкаться по магазинным очередям? Отказаться ли от нее? По малолетству тогда я сам, естественно, ничего подходящего сообразить не мог. Да врачи тоже не особенно могли помочь, обзывая все непонятное огулом детским параличом. А на деле, как выяснилось, это был коварный и хитрый полиомиелит. Если бы знать вовремя, может быть, и помогло. Все-таки знание истинного имени – вещь серьезная и немаловажная. Но услыхал я его, да и все, гораздо позже. К тому же до сих пор сохранилось некоторое сомнение в истинности, в глубинной истинности называния данного феномена, явившегося в наш мир под нелепым наименованием: полиомиелит. Сама жеболезнь была заброшена к нам известными по этой части американцами среди многого другого, не менее зловредного, типа колорадского жука, толченого стекла, примешанного к пшенице, отравленных рулонов темносиней бархатной материи, обманных игрушек, пропитанных дурманящими веществами сигарет и яств и пр. Так вот, болезнь накинулась на наше детское население. Буквально через месяц на улицах не слышались звонкие, радостные ребячьи голоса и гомон игр в салочки, в чижика с двенадцатью рассыпающимися палочками, в догонялки со спотыканиями и расшибаниями коленок, в штандер с резиновым мячиком, высоко взмывающим под синие небеса, в расшибалочку со сладостным звяканием полузапрещенных для нас, детей, заманчивых монет-монеточек. В колдунчики. В палочки. В веревочку, быстро мелькавшую в руках аккуратных и умелых девочек. В разрывцепочку со смехом сталкивающихся и переплетающихся еще неэротических детских телец. В жмурки, в уссыку, в билибу, в атанду, в традиционную лапту, в тряпичную кику и тяжелый бут. Мрачные взрослые ходили, стлались по улицам, боясь, забеременев, породить слабых существ на пожрание американскому чудищу и собственной абсолютной беспомощности в этих делах. Предохранительной резины или таблеток тогда и в помине не было, а за аборты карали по всей строгости закона расстрелами, как за измену Родине, то есть измену долгу перед Родиной рожать будущих солдат или будущих матерей будущих-будущих яростных самоотверженных солдат. В том признавалось тогда всеми почитаемое первородное право Родины. Тогда Родина как превышающая, но все-таки равносущая приходила к тебе в дом, по праву забирая все, что ей принадлежало. А принадлежало ей, надо сказать, все. Абсолютно все. Кроме, конечно, всякого низкого отвратительного – миазмов, отходов организма, говна, слиза, блевотины, гноя, парши и соплей. Это были атавизмы непросветленной природы, через которые она пыталась проникнуть в светлое чистое здание абсолютной от нее свободы. Иногда ей удавалось. Но удавалось проникновение не равноправным существованием, а лишь порчей, ущербом недоступного ей в своей сути царства свободы. Как, например, в случае со мной.

Так что же оставалось делать? Для эротических утех пошли в ход собаки, кошки, зайцы, лисы, крысы, даже насекомые. В разных местах появлялись весьма странные, однако же жизнеспособные порождения. Монструозные сочетания зооморфных и антропоморфных черт промелькивали в неких быстро, стремительно передвигающихся, прячущихся в щели при ярком свете и пристальном взгляде существах. Со временем они осмелели, стали агрессивными. По ночам набрасывались на прохожих, отрывая у них огромные куски плоти. Борьба с ними была, представлялась почти невозможной, даже силами милиции и войск. Их сжигали огнеметами, травили пищей, напитанной мышьяком и ядом кураре. Ничего не помогало. Их ничего не брало. Если бы не те же самые мучительные, неизлечимые заболевания. К счастию, они оказались еще более подверженными всякого рода ущербам и губительным казусам. Скоро их тела засорили почти весь город. Бульдозерами их просто сгребали в большие ямы и засыпали землей. Еще до сих пор археологи и доморощенные ученые откапывают уродливые останки в окрестностях Москвы, яростно споря, пытаясь понять, какой доисторической эпохе принадлежат сии немыслимые порождения.