Дмитрий Пригов - Москва

Потом он всегда точно в определенное время вдруг неожиданно слабел до полного изнеможения, безволия всего организма. Буквально через полчаса он опять преисполнялся энергией настолько, что его прямо подбрасывало над землей на достаточную высоту. И еще – у негобыли странные способности к прямым контактам с крысами. Да-да, именно с крысами. Когда мы с ним затеяли грандиозную борьбу с этими зверями в подъезде нашего дома и подходили к дыре в углу, я с удивлением, даже с содроганием следил за ним. Сашка весь напрягался, уши его прилипали к черепу, нос вытягивался, а верхняя губа поджималась. В самый же момент нашего приближения сотни таких же внимательных, удивительно на него похожих существ глазели блестящими точечками по сторонам черного провала. Несколько раз я подходил к их жилищу в одиночестве, но меня встречала абсолютная тишина и безлюдье. Однако никто и ничто не могло подтвердить мне мои поздние воспоминания и подозрения.

Так вот, на следующее утро мы проснулись на улице имени Алексея Толстого. Потом мы прочитали замечательные книжки, написанные этим советским писателем. Потом я даже познакомился с его многочисленными внуками и внучками, самими по себе людьми замечательными. А некоторые из них даже стали писателями не хуже самого дедушки, вполне прославляя славный род Толстых. Так мы оказались на улице имени Алексея Толстого. Это не позорно и не обидно ни для одной из сторон. Это просто так есть. Вернее, было.

Да. Это были еще вполне допотопные, немыслимые времена. Времена до изобретения всяких там колготок и прочих чудес неистощимого человеческого гения, типа телевидения, холодильников, кроссовок, синтетики, сникерсов и пр. Я уж не говорю про такой ужас, как компьютеры и прочие, почти эзотерические изощрения наших современников. Тогда же детишки носили трогательные, мягкие, как нежный такой полуантичный корсетик, лифчики, застегивающиеся тремя или двумя пуговичками на хрупкой, как у ящерки, детской спинке. Сбоку к лифчичкам опятьтаки на пуговичках, потому что были снимаемыми и сменными, крепились резиночки. К резиночкам же пристегивались смешные трикотажные чулочечки, все время отстегивавшиеся, сползавшие утомительной гармошкой вниз к коленям, перехватываемые взрослыми где-то уже на уровне икры или щиколотки. Это регулярно проделывалось ими с укоризненным покачиванием головы и легкой улыбкой, обращаемой к окружающим и означавшей: «Ну что с дитяти возьмешь!»

Приспособления опять водружались на место с неудобным, иногда болезненным задиранием вверх штанишек или юбочек у девочек. Окружающие понимающе, с некоторым даже умилением, смотрели на эти процедуры, вспоминая подобные же манипуляции над худенькими тельцами собственных малышей.

Еще детишкам иногда покупали матросочки, видимо, в память об убиенном цесаревиче. Вернее, во искупление совершенного, но всеми уже позабытого, не воспринимаемого на свой счет греха. Однако чтото внутри, видимо, копошилось, и взрослые настойчиво обряжали своих сыночечков в полосатые рубашки и носили на руках очень уж что-то напоминавшим способом. Такую же матросочку носил и я. Я был горд. Горд и сейчас, поскольку все-таки тем или иным способом жизнь цесаревича была связана с Москвой. Может быть, конечно, она теснее связана с каким-нибудь другим местом, но нас это не касается. Мы повествуем о Москве.

Уже гораздо в более позднее время, в институтскую пору, как раз вот упомянутый мной выше однокурсник Юрий Косочевский, сын известных зажиточных юристов, напившись, заводил запрещенного тогда Вертинского, размазывал пьяные слезы по щекам и обращался ко мне, не ведающему и не знающему, как на это реагировать:

– Ведь царевича убили! Ребеночка! Я осторожно молчал. А насчет землетрясения я вспомнил. Трещин было не много, а всего одна, но шириной в несколько километров, которая, несколько сужаясь, доходила до Москвы, обрушивая и поглощая в себя значительную ее часть. Пересекая город, она уходила на север, пропадая в водах Ледовитого океана. Говорили, что там она окончательно смирялась. Да и у нас она постепенно зарастала природными и культурными отходами жизнедеятельности. Сейчас ее мало кто и обнаружит. А тогда она доставляла достаточные трудности для сообщения двух разделенных частей Москвы. Они, по аналогии с городами, расположенными на разных берегах рек, так и назывались: Левобережная Москва и Правобережная.

Но тут мы переехали с улицы Алексея Толстого на Сиротский переулок, что поблизости Даниловского рынка. Нынче он уважительно именуется улицей Шухова в честь знаменитейшего российского инженера, соперника Эйфеля, соорудившего в этом районе свою знаменитую башню, тоже носящую его имя – Шуховскую башню. А может, улица была названа как раз в честь башни, а не самого инженера. Уж не знаю. Но инженер действительно знаменит, велик и талантлив. Может, поталантливей самого Эйфеля. Рядом располагалась, пролегала, проходила знаменитая Шаболовка. Место, скажу я вам, пребандитское. Знаменитое по всей Москве. На ту пору случилась как раз печально известная послесталинская амнистия. Город наполнился тучами уголовников, воров, убийц, насильников, злодеев, выродков, душегубов и извращенцев – прямо неземное что-то! Улицы опустели. Убивали прямо так. Ни за что. Бывало, за трешку. Или просто в лучшем случае отрывали с пальцами обручальные кольца. Отнимали часы, ботинки, шапки, иногда и приглянувшееся нижнее белье. Так что встретить голого человека с дикой скоростью несущегося по ночной Москве, а иногда и по дневным улицам в неизвестном направлении, стало не редкостью. Чудовищные картины разыгрывались прямо у подъездов жилых домов. Испуганные, с бледными лицами, прижавшись расплющенными носами к стеклам окон, мы следили сверху, с четвертого этажа, за странноватыми, жутковатыми перемещениями неких лиц прямо под нами. Кто-то убегал, кто-то оставался лежать, кто-то небрежно и вальяжно покидал сцену, попыхивая папироской, вспыхивавшей тревожным угольком в сгущавшихся сумерках.