Дмитрий Пригов - Москва

НЕКРАСОВ: Мне кажется, Андрей, ты это, хватанул немножко.

ОНЕГИН: Я мало чего во всем этом понимаю, ямб от хорея-то отличу с трудом, но скучно что-то, скучно.

ПРИГОВ: Они все неправы; весь мой жизненный и творческий опыт это доказывает, если бы мне только была предоставлена возможность высказаться в конце самом этого разговора.

РЕМАРКА: кстати, Пригову уже дана была возможность высказаться в самом начале в качестве Автора, тем более, что он, в отличие от всех прочих, будет иметь такую же возможность и в конце в качестве авторского неистребимого Я.

СТАЛИН: Это в каком таком смыслэ все это тут говорится, жаль, что слэдующая за мной буква Т, а то бы еще раз послушал этого, как его, Кабакова, жаль, что нельзя – Отчего же

ТОЛИК КАБАКОВ: Да, да, вы правы, абсолютно правы, а кто это меня спрашивает?

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ГЕНИЙ СТАЛИН: Я, я, тебя, падлэца, спрашиваю!

ФРАЕР КАБАКОВ: А я что? Я ничего, я вот только…

ХАРМС: Эй, вы, гении, не одни здесь.

ЦИТАТА ИЗ ХАРМСА: У Пушкина было три сына и все идиоты, что скажешь, Чапаев?

ЧАПАЕВ: Да чего говорить, блядь, они даже за столом, ебеныть, сидеть не умели, что скажешь, Шлюхер?

ШЛЮХЕР: Да вот, блядь, умора, ебись они в рот, один раз рубанешь – они, суки, разом все и падают, что скажешь, Щуначарский?

ЩУНАЧАРСКИЙ: Хули говорить-то. Первого для простоты звали Ы, второго – Э, третьего – Ю.

Ы: ы-ы-ы-ы

Э: э-э-э-э

Ю: ю-ю-ю-ю

Я: вот видите.

Это даже и не азбука. Вернее, даже только исключительно азбука, и ничего-то больше. То есть, вернее, конечно, не азбука в общепринятом литературно-дидактическом смысле. Она просто пробегание по буквам. Ну, пробегание, конечно, несколько специфичное, но не настолько неординарное, чтобы поражать, отталкивать, или, скажем, привлекать. Это просто так. Так это и надо принимать. Или не принимать.

Есть наука расставаний. Есть азбука воспоминаний. Собственно, столь распространенные сейчас разного рода воспоминания и мемуары при всем их разнообразии строятся по нижеприводимой азбучной и содержательной схеме. Собственно, всякое воспоминание есть ячейка в последовательности событий, либо посылание в некую нишу огромного пространства разработанной, темперированной памяти с определенным (в данном случае) буквенным индексом, зачастую иллюзорно принимающим вид инициалов как бы воспоминаемого персонажа.

Пошла ты на хуй!

Пошел ты на хуй!

Пошли вы на хуй!

(трудно припоминаю, кто это, но тоже, тоже пошел на хуй!)

О, Господи, сколько можно! но тоже – на хуй! на хуй!

Ну и что? Ну и помню! Ну и пошла ты на хуй!

Стой! Стой! Запамятовал, посылал я тебя на хуй или нет?! Тогда на всякий случай еще раз посылаю

Друзья мои! Где же вы?! Ах да, я же послал вас на хуй!

Это я! Помнишь, послал тебя на хуй? Не помнишь? Ну, тогда посылаю снова!

Я устал уже посылать вас всех на хуй! Но все равно, все равно, напрягая последние силы, и тебя посылаю на хуй!

И не помню! И не знаю! И не хочу помнить и знать! И не хочу, а придется послать на хуй!

Что, думаешь, не пошлю тебя на хуй?

Да ведь ты же сама все понимаешь и идешь на хуй!

Не надо! Вот этого вот не надо!

Не надо посылать меня на хуй!

Это ведь я тебя послал на хуй!

Где-то я встречал это! Постой, не там ли, куда я посылала всех, т. е. в области трансгрессивного принятия посылания на хуй?

Я: Да, да, там

Странно, но столь лежащая на поверхности идея – наложить на позиции русского алфавита имена или фамилии великих людей русской истории и культуры, не приходила мне в голову. Но если воспринять глубоко серьезно и промыслительно не только временные позиции и значения букв алфавита, но временную последовательность овладения всеми глубинами и нюансами алфавита, явленного мне, медиатору и специально избранному их транслятору, т. е. поняв и смысл, и процесс его раскрытия-явления в мир как глубоко предумысленные, можно просто и естественно оценить эту азбуку. Значит, к явлению имен русской культуры в столь симптоматичной азбуке под номером 99, т. е. предпоследней в назначенном количестве 100, нужно было пройти путь приуготовления в долгих 98 предыдущих.