Аля Кудряшева - Иногда корабли

Да, я не говорю, что это счастье,
Бывает звонче и бывает ярче,
Бывает так, что слишком горек воздух.
Но есть друзья, которые звонят мне,
Как только приземлился самолет.

И если б я могла запомнить это —
Весь этот дым пожаров (страшно, страшно),
Все эти ураганы (как вы, живы?),
Всю эту тишину (протяжный полдень),
Смолу, траву, щебенку, ясный зной.

Все это одиночество (приедешь?),
Просторное, жилое (ты приедешь?),
Наполненное (может быть, приедешь?)
Я проезжаю двадцать километров
И ничего не слышно за спиной.

Как всегда бывает, когда всё близко, на земле, имеющей форму диска, как всегда,
почти что на грани риска, я прошу тебя подписать контракт, чтобы ты отпустил
меня в эти круги, где молчат глаза, где теплеют руки, отпусти меня на мои поруки,
я вернусь, когда прозвучит антракт.
Опусти в эту пору смешную, где я всё брожу по улицам, холодея, от случайных
огней и людей балдея, от случайных капель рюкзак промок. Сумма слов,
придуманных за октябрь, мне милей всех прочих лишь тем хотя бы, что я помню,
как она жгла когтями мой видавший виды грудной комок.

В этом доме, где я была недавно, нужно было всё принимать как данность,
в каждый праздник – особенно в календарный, не ходить к врачу, зажигать свечу.
Все свои обиды, и боль, и совесть приносить в органную полусонность, преклонять
в прозрачную невесомость, как лихую голову – палачу.
В этом хрупком городе быть тревожной, даже в шутку, кажется мне, не можно,
можно лишь бродить и неосторожно погружаться в чинную кутерьму. Начинать
письмо с meine liebe Frau, надевать пальто – никогда не траур, и кому-то
принадлежать по праву, даже в общем-то всё равно кому. Каждый вечер гладить
шнурки и банты, а по пятницам заходить в Biergarten, брать поллитра – чем мы,
мол, не ваганты, ждать любого, кто еще не пришел. Располнеть слегка – но не
до уродства, а скорей до внешнего благородства, чтобы каждый знал, что у нас
всё просто и почти безвыходно хорошо.

Там нельзя, как здесь, чтобы не считая ни снежинок, что на ладонях тают,
ни листков, что осенью дождь листает, ни погибших клеток – по сто на стих.
Каждый день, проведенный в огне, в грязи ли, световых ли лет, беспросветных зим
ли, нужно класть подальше и в морозильник, приписав число и срок годности.
Этот город, ласковый, как подушка, без сквозных окон, без подвалов душных,
он готов принять был чужую душу, обогреть холеным своим огнем. Но она
пришла к нему, догнивая, закопченая, грязная, неживая, эту душу высосали
трамваи и метро в час пик и заботы днем. Этот город вздохнул над сиротским
телом и взмахнул над ним, чтоб душа летела, а она, как стеклышко, запотела,
город всплакнул, звякнул в колокола. А в сиротском теле, горячем, цепком, было
душ этих в общем вагон с прицепом, потому что здесь, если вышел целым, целым
вряд ли доходишь и до угла.

Золотится стандартная панорама, за окном извечная надпись «Прагма», к двадца —
ти своим прибавляю справа то, что им по праву принадлежит. В нашем спальном
районе любая цифра, появившись, становится частью цикла, как мотор, как гудение
мотоцикла, как душа, которая не лежит, но зачем-то плачет навзрыд, прилипнув,
как к асфальту липнет обрывок липы, к бесконечному серому монолиту, к город —
скому мокрому неглиже.

Чтобы душу свою подарить тебе, я покупаю новую на е-бэе, может эта будет пого —
лубее, чем моя, испачканная уже.»

Нас написали без черновика.
И, канцелярский мир не обанкротив,
Поставили на полку вниз торцом.
Вот так всегда – влюбиться на века,
А разлюбить в четверг, в кафе напротив,
До капуччино, после голубцов,

Как раз решая – попросить ли счёт
Или, быть может, посидеть еще.

Приходится вставать из-за стола.
Сквозь небо просочился желтый сок,
Пропитанный дождём или туманом.
Холодная осенняя смола,
С волос стекая, трогает висок.
Как, помню, в детстве говорила мама:

Испытанное средство от бессонниц —
Кусочек хлеба с маслом, с крупной солью.

Исчезли те, с кем раньше у меня
Не то чтобы душа сливалась в хоре,
Не то чтобы сердца стучали в такт,
Но те, кого не нужно догонять,
Кого не нужно дожидаться в холле,
А с кем шагаешь рядом просто так.

Да, дело не в созвучии сердец,
Но просто не с кем рядом посидеть.