помогите,
помогите уехать
обратно
У женщины жёлтые волосы, сожженные пергидролем, у женщины под глазами тени невыплаканной утраты.
помогите уехать,
помогите уехать
обратно
Я представляю, как женщина садится в поезд и едет до самой конечной станции, до поля жёлтенькой мать-и-мачехи. Там женщина снимет туфли и пойдет по земле, которая помнит
её бабушку пятилетней,
помнит маму её незамужней,
помнит её в ситцевом пёстром платье.
Так бы шла по полю жёлтенькой мать-и-мачехи, а теперь плачет в переходе на Библиотеку имени Ленина.
Я не верю, что мы когда-нибудь поедем обратно, ибо друг друга из виду потеряли, пока шли московскими подземельями.
Узнаешь себя медленно,
в каждого пытливо всматриваешься.
«Кошка мяукает, Мурка мяукает…»
Кошка мяукает, Мурка мяукает.
Баба Аня сегодня сидит с внуками,
звенят чашки, приготовленные для чая.
Она каждому мальчику отвечает, что мама сегодня до ночи на работе,
и что у мамы всё, как у прочих взрослых. Ничего грустного.
Львы и тигры будут стоять у дверей — они ни сна дурного
не впустят, ни папашу вашего, алкоголика.
Долго ли, Господи? Долго ли?
В квартире напротив живут жена с мужем
— тоненькие, бездетные,
занимаются естественными науками.
Кошка мяукает. Мурка мяукает.
Жена вынимает из холодильника варёную колбасу,
режет хлеб — днём столько дел, что пообедать
не успеваешь, вот и заканчиваешь гастритом.
Или язвой. В раковине нет грязной посуды, ванна вымыта,
на подоконниках — ни пылинки. Женщина говорит:
«А если б родился тогда — был бы ты вылитый».
Женщина скоро имя выдумает для нерождённого,
безвестно сгинувшего в девяностые.
Дальше детей не было — ибо сила Твоя, Господи,
в немощи совершается.
Этажом выше живёт девушка — полная, близорукая.
Кошка мяукает. Мурка мяукает.
Девушка в этом году заканчивается одиннадцатый, но я
не знаю её родителей — не прошли мимо,
в глаза не бросились.
Этой осенью девушка впервые в жизни
ощутила в себе что-то больное и звонкое, радостное.
Заметит ли кто-нибудь, что на уроках сидит,
к себе прислушиваясь, а не к нудному голосу
исторички?
«Россия в эпоху правления…»
Кошка мяукает. Мурка мяукает.
А я слушаю, как живут люди,
как плачут, как мирятся.
Что ты сделаешь, когда выяснишь, кто
жил в квартире твоей до тебя,
двадцать лет назад?
Ибо всегда, закрывая глаза,
чтобы кругом стало черным-черно,
со всей своей верой
будешь слышать, как мяукает кошка.
И ничего-то с этим
не сделаешь.
Ничего.
***
Она ехала, неизвестно откуда ехала, села рядом со мной. А я отодвинулась, потому что запаха ни духов застарелых, ни синтетической олимпийки, ни прорастающих цветочных луковиц чувствовать не хотела. Сидит с внуками, на дачу ездит каждое воскресенье, дом обустраивает — боится чувствовать себя ненужной.
У меня в наушниках кто-то плачет под восьмизвучное ломаное арпеджио. Я сижу рядом со старой женщиной, одетой в старомодный спортивный костюм, в брюки с вытянутыми коленями. Женщина смотрит на двери, которые закрываются, на смеющихся школьниц в расстёгнутых куртках; на молодого мужчину, который что-то невидимое разглядывает в телефоне. У мужчины в глазах тихая тайна.
Женщина спрашивает — что там, в начале второго тайма? Мужчина говорит: Габриэль Жезуз бьёт левой ногой из штрафной в створ ворот. Мяч отбит вратарём.
Высоко над нами Москва — бессолнечная, бескрайняя.
Женщина спрашивает — что там, в начале второго тайма? Мирандо Жоао бьёт правой ногой в створ ворот. Бразилия открывает счёт.
Женщина улыбается и смотрит прямо перед собой — куда ей смотреть ещё? — вот двери, которые закрываются, вот юноша со светловолосой девушкой стоят, целуются. Мы едем до Киевской и там расходимся
в город,
на синюю
и кольцевую.
На синей поезд до станции Партизанская следует,
на кольцевой две маленькие таджички в розовых сланцах на непонятном своём беседуют.
В городе трава пробивается
из-под снега.
«Теперь никто на нотном мне листе…»
Теперь никто на нотном мне листе
ключей Марии не споёт и напишет —
иду сдирать с краснокирпичных стен
трехлетние поблёкшие афиши.
Дано мне время — канцелярский клей,
который забивается под ногти.
И я стою здесь столько, столько лет,
что ничему не больно. И не помню
Читать дальше