Ищите Анну там, где горят над городом трубы сталепрокатного, где стоят над городом здания администрации и медсанчасти, где трамвайные рельсы заканчиваются, истончаются.
Ищите Анну среди женщин с голубыми губами, идущих, словно на казнь
по серому снегу,
по серому снегу.
Но когда всматриваюсь в их лица хмурые, озабоченные предстоящим долгим, тяжёлым временем, собираясь с силами
для дальнейшего поиска,
то вижу сиянье
нездешнее
фаворское
светло-синее.
«я сегодня слышала, как она поёт…»
я сегодня слышала, как она поёт
в зале маленькой библиотеки
на кудрях седых — золотая пудра,
на открытых плечах — бронзовые веснушки,
случающиеся от возраста, от самого
существования.
ей кажется — что выходит хуже,
с каждым годом неизменно
выходит хуже, тише.
всякий раз спрашивает у мужа —
скажи, что изменилось, что изменилось, а?
муж торопится по делам, уверяет —
всё по-прежнему, мужу не вслушиваться легко.
кот сидит на подлокотнике кресла,
она гладит-гладит, не перестанет.
а потом вдруг возьмёт зеркало и начнёт разглядывать
кольца на шее. и подумает: как у столетней ветлы,
расколотой в грозу надвое,
опустившей в пруд серебристую голову
скоро мы выйдем новые
выйдем на сцену новые
и платье, которое на заказ шили
в восемьдесят четвёртом
будет впору.
***
Я сижу на крыльце деревянного дома с расписными наличниками, тонким резным коньком и пыльными окнами. Думала, что оставила ненадолго — но десять лет как выросла. Переросла и бабушку, которой в сентябре будет двадцать (ибо время пошло по-новому), и деда, которого никогда не видела. Кругом неоглядная ширь и белёсое поле трав, точно находимся на самой северной широте. Я плыла теплоходом, сошла на восьмом причале. Здесь кончается память, я по крошечке собираю — налево или направо? Налево или направо? Иду по стерне, опасаясь ссадин. Ноги выводят сами. Травы не скошены, рамы не крашены.
Я звоню маме, я спрашиваю: «Раньше ключи лежали в щели между бревен, а где теперь?»
Дверь в землю вросла, краска сквозь ржавчину проступила — стыдно соседям смотреть в глаза. Десять лет назад и дом был, и двор у каждого. Я звоню маме, я спрашиваю: «Как мыть окна, чтобы разводов не оставалось?» В спальне кровать железная без матраса — всё вывезли, раздарили, едва возвратившись с кладбища. Я спрашиваю: «В какой ящик лучше положить „Геркулес“, и варенье, и хлеб, что привезла из города?» Гонит по небе ветер облака перистые, разноцветные, и мне на миру не страшно.
Я спрашиваю: «В каком году от нас ушёл папа, что нам осталось после?»
Пахнет смородиной в тёплом воздухе. Лодочка, на которой плавали в райцентр, в магазины и поликлинику, рыбьим скелетом гниёт на восьмом причале.
Мама не отвечает.
«Я выхожу на вокзале, с которого уезжала…»
Я выхожу на вокзале, с которого уезжала
одиннадцать лет назад, и всматриваюсь
в прошлое.
У киоска с надписью «Товары в дорогу»
воробьи доедают хлебные крошки.
Милиционер — кажется, тот же, что был раньше
смотрит пристально, с интересом.
Я перешагиваю рельсы, иду дорогой,
обсаженной кустами снежноягодника,
вчитываюсь в рекламу. Река проглядывает
сквозь пятиэтажные здания, но я никак
не вспомню её названия. Кажется, Яхрома.
Я хромаю на пластмассовых каблуках,
что недавно были красивыми и удобными.
Двор не изменился. Стоят остовы
проржавевших качелей и турников,
звенящих на ветру верёвками.
У подъезда молчат две женщины
с нераспустившимися глазами,
с губами в черничную синеву,
с усталыми лицами.
Я реву,
как будто несут выкидывать
бабушкину хрустальную люстру,
и никак
не могу
остановиться.
Скоро придётся считать потери
от нечувствия и душевной лености —
но мы бежим рука об руку в темноте
бесконечно расширяющейся Вселенной,
бежим бездумно, не глядя под ноги,
не всматриваясь в звёздную божию даль.
царапают щиколотки ветви колкие,
трава цепляется за сандалии.
На коленках белеют кусочки пластыря,
космос пахнет яблоками и зелёнкой.
Равносердие, нетерпение или праздность
— не всё равно ли? Идём расхлёбывать,
идём в хлопчатобумажных майках,
со списком на мятом тетрадном листике.
Космос пахнет дачей, костром и маем,
космос пахнет сериалом «Простые истины».
Читать дальше