больше, чем нужно, потому что вырастет, не заметите. Верно, уже лежит в тумбочке груда обуви, не успевшей потрескаться и порваться. Я купила ботинки — их в пакетик тоненький упаковали.
Я свидетельствую о праве всего живого произрастать из бетона заплёванного, из развалин краснокирпичных, из вулканического песка.
Я возвращаюсь обратно к сыну и свидетельствую о духе. Я возвращаюсь
готовить ужин, сушить бельё.
магеллан не знаю зачем плывет
христофор не знаю зачем плывёт
марко поло не знаю зачем плывёт
2.
Собирала камешки в сырой полосе прибоя, собирала ракушки, складывала в карманы, радовалась — привезу чёрное море в свою однокомнатную, в ванну выплесну.
Собиралась с мыслями, собиралась вырасти в космонавта, собиралась сделать татуировки в виде очертания континентов, чтобы при холодных лампах дневного света разглядывать, вспоминая.
Совершая здешняя привычная жизнь, выражающаяся в приливах и ржавых водорослях.
В возрасте пяти лет я нашла на морском берегу маленькое и остывшее — кто-то похоронил любимую кошку у самого синего моря, потому что был страшный дождливый день.
С тех пор я вижу, как носится по воде
божий ветер.
А земля лежит, на атомы разобщённая,
несотворённая.
единосущная
мёртвым.
3.
Всматриваюсь в иконы, точно в фотографии далёких родственников, собранных в обтянутый красным бархатом фотоальбом.
Узнаю не по облику, а по смутному ощущению — в детстве водили в церковь, показывали: вот Николай Угодник, вот Пантелеимон Целитель, вот Ксения Петербуржская. Запоминай имена, закрывай волосы шарфом из искусственного шёлка, вдыхай запах свечного нагара, мытого пола, немытых тел стариковских.
И теперь вглядываюсь, стараясь узнать — видела эту икону? а эту?
Но когда Всевышний даёт мне имя —
становлюсь вишенкой
у самой ограды
периферии.
Я чувствую — сроки вышли, окончательно сроки вышли.
Но когда в меня смотрит Богородица непрестанным вишнёвым взглядом,
я констатирую
смерть истории.
Время моё впереди,
Всё время моё впереди.
«смородина, нападавшая в траву…»
смородина, нападавшая в траву,
пахнет приторно-сладким.
похолодало. не сладить с августом.
трехцветная кошка сидит
на тёплом люке ливнёвки,
щурит ясные, голубые глаза
автобус на остановке
лишней секунды не простоит,
отправится.
женщина держит за руку мужа,
после второго инсульта
потерянного и подавленного.
помилуй мя,
когда следующая остановка —
площадь свободной России.
когда что-то кончается, я помятые ягоды
в пластиковом стакане
перебираю.
«Полные ветви белого яда, яда…»
Полные ветви белого яда, яда.
Выстоял парк в жемчугах несъедобных ягод,
в ссохшейся краске ржавых кривых качелей,
в речке, в тонких морщинках её течений.
Вспорот асфальт тополиным корявым корнем.
Тихая женщина не голубей тут кормит —
роется в мусоре. Я узнаю по платью —
споротый бисер ранит глухую память.
Я узнаю, но в миру никого не помню,
жемчуг травы осторожно держу в ладонях.
Память скрывает новая злая зелень —
это брустверы разом ушли под землю.
Пахнет от женщины смертью и острым потом —
ногти срываю о серые камни дота.
Сколько ещё нам опушек, костров и виселиц?
Женщина ходит трухою сгоревших листьев.
Сделайте так, чтобы пахло весной и щами,
чтобы одноклассницы да по углам трещали,
чтобы никто нас делением здесь не мучил,
чтобы в тетради не было красной ручки.
Кто это в школе тревожный, и злой, и ловкий?
Два девяносто за пирожок в столовке,
рубль за чай — остывающий, слабый, мутный.
В парке глазеем на прилетевших уток.
Женщина в платье — кажется, чья-то мама.
Не жемчуга да в дырявых её карманах —
бусины глаз вскипячённых умерших рыбок.
Что-то случилось. Страшное было, было,
так как блиндаж изошёл и истёк травою.
пахнет земля похоронным тяжелым воем.
так про войну ничего, ничего не помню.
Волчьего лыка жемчуг в моих ладонях.
«Гранаты горели в горячей резной листве…»
Гранаты горели в горячей резной листве,
царапала щиколотки выгоревшая трава.
Цикады сбрасывали кожу и сидели на ветках — лёгкие и пустые.
Звёзды срывались и падали, оставляя следы, похожие на коровьи жилы.
Мама шила.
Читать дальше