Нина Ягодинцева - Избранное

Это слёзы. Это сердце. Это холод.
Это сказано не нами: «Всё проходит».

В этой азбуке гордыни и смиренья
Буквы мая распускаются сиренью,

А в июне отзываются грозою,
А в июле расплетаются косою…

Вот и осень разворачивает знамя,
Вот и холод застывает зеркалами.

Остановишься – и дышишь долго-долго:
Ах, как сладко – мандариновая смолка!

Как тесен мир! Как жёстко вымощен
Тяжёлой плиткой городской!
Как неумело, жалко вымышлен
И назван жизнью и тоской!

Но распахнётся пыльный занавес –
И в ослепительную брешь
Нахлынет свет, прольётся заново
Поток немыслимых надежд!

Настигнет сердце – и опомнится,
Подступит к горлу – и замрёшь,
Пока свинцовая бессонница
Не обратит прозренье в ложь…

Надейся… Боже мой, на что? –
На свет в прихожей,
И чтобы слёз твоих никто
Не потревожил.

Остался миг, последний шаг –
Чуть меньше даже, –
До – где твои надежды, всяк
Сюда входящий?

Надейся… Холодом ползя
На половицы,
Зимы блестящая змея
Вокруг змеится.

Её горячие зрачки –
Смола и сажа.
Но ты не чувствуешь почти,
Не знаешь даже –

Надейся, ибо смерти нет,
И жизни тоже.
Ты вечно забываешь свет
В своей прихожей.

…И краем тучи грозовой
Проходит смерть над головой!

Ей все равно: казнить не медля,
Губить бесцельно, не виня,
По лабиринтам надземелья
Раскидывая сеть огня!

Неровно разрывая воздух,
За глыбой глыбу катит гром,
И в страхе падает ничком
Берёзка – худенький подросток.

От неба спрятаться нельзя,
И сердце детское не ропщет:
За ним, за ним пришла гроза,
Над ним гудит, ломая рощу,

И над неведомой виной
Проходит каменной волной!

А роща затихает странно
И ветви клонит тяжело:
Дитя недвижно, бездыханно
И ослепительно светло,

И вьются ленточки воды,
В овраг сбегая от беды…

Ты знаешь, как хочется нам красоты.
Ты видишь, насколько она невозможна!
Нахлынувший сумрак стирает черты,
Когда из дубовых дверей осторожно

Выходят под розовый свет фонарей,
На пенье тишайшего снежного хора
Женщины в шкурах убитых зверей,
В сырых бриллиантах, в цепях из фарфора.

О, как драгоценная их суета
Хрустит под ногами, слепые осколки
Впивая в подошвы… Но полночь не та,
И небо линяет, и в городе волки.

Их стая черна, и черны вожаки,
Их жажда с амвона гнусаво воспета.
Свирепые джипы вонзают клыки
В горячую, спелую мякоть проспекта,

И сразу за ними смыкается тьма,
Где еле видны из-за снега и дыма
Два тусклых, расплывчато-красных пятна,
Палящих, но тающих неотвратимо.

Уже черны поля, но ветер словно срезан –
Небесная плита на грудь его легла.
Засадный снежный полк стоит за ближним лесом,
И лошади грызут стальные удила.

И всадники, терпя немыслимую муку,
Сквозь зубы цедят вдох, глазами холод пьют,
Но дрогнула река, и льды уводит к югу,
Как будто души тех, кого сейчас убьют.

Последняя метель – погибельная сеча!
О, сколько ляжет их у алтаря весны,
Пока она свои негаснущие свечи
Расставит вдоль дорог по краю тишины…

Всю муку бессловесности, весь белый
Простор Твоих несокрушимых зим
Я проживаю неизбывной верой
Непостижимым помыслам Твоим.

И в час, когда нечаянно и страшно
Откроются родные имена
Земных вещей – о них уже не спрашивай,
Они прошли как пламя сквозь меня,

Прошли – и словно накрепко прошили
Живую ткань неровные стежки…

Теперь Тебя я чувствую по силе
Тоски.

Первый заморозок. Сны
В глубине согретых комнат.
Так далёко до весны,
Что её никто не помнит.

Над долиною речной
Гаснет лучик обречённый,
И травою-тишиной
Зарастает двор мощёный.