Яна Кане - Зимородок

Я начал оплачивать поэтическую страховку.

Теперь, если в «Нью-Йоркском книжном обозрении»

Рецензент разгромит мои сонеты (и я

Смогу доказать ущерб), мне

Полагается выплата. Или, положим,

Я напишу в поэме: «Стивен Фильдштейн

Украл у меня колоду гадальных карт,

Когда мне было двенадцать лет», и он

Затеет судебное дело – мои расходы вернутся.

Или поэта помельче потянет на плагиат

Одного из моих стихов – а я защищён.

В наши дни поэтическая страховка

Есть почти у всех профессиональных поэтов.

Университеты выдают полисы

Преподавателям.

Дилетантом выглядит «поэт без страховки».

(Это обидная кличка.)

Твой ум и мой, себя освободив

От страхов плотской глины, воспарив —

Любовники, вдвоём, обнажены, —

В пространстве мыслей реют, беспечальны,

Восторгом необузданным пьяны.

Мы с одинокой завистью глядим

Вверх. Там для них не меркнет свет хрустальный,

Ненастных нет ночей, нет мглистых зим.

Рука зелёного цвета,

Позеленевшая не от жадности,

А мерцающая изумрудной плесенью

В суставах пальцев, когда-то державших

Ружьё, лопату, семена, книгу,

Тогда как другая рука

Обнимала его Риву, их дочерей,

Их внучат. Рука, зеленевшая,

Как яблочная завязь,

До тех пор, пока инструмент не выпал из его пальцев,

Его колени не подкосились на пороге

Его избушки на курьих ножках,

Построенной на костях тех,

Кого он любил: мамы, папы,

Всех его красавиц-сестёр.

Зеленевшая, как лето,

Занесённое метелью белого пепла,

Оставшегося после пламени,

Которое обглодало их до голых костей.

Он вернулся с фронта израненный,

Но всё же уцелевший. Он выбежал

На сожжённое поле, где когда-то стоял дом,

Где когда-то жили мама, папа,

Все его прелестные сестрички,

Где теперь была могила

Без надгробья, без памятника.

Он сидел там, где когда-то стояло крыльцо.

Он сидел день и ночь, пока солнце

Не встало в зените, не вытопило из него

Целительный пот, хлынувший на землю,

Как поток слёз, оросивший почву,

Пропитавший пепел тёмным цветом плодородия.

Он встал, срубил под корень красные дубы, заложил фундамент,

Которому и Соломон бы позавидовал.

Он посеял семена, которые проросли,

Разрослись фруктовым садом, где зелёные яблоки

Наливаются таким сладким соком,

Что приходит на ум: даже пепел

Может питать корни.

Все его малыши любили запах

Дубовых брёвен и земли, и никто не умирал

В этом доме. Когда жизнь его возлюбленной Ривы

Стала иссякать, он вынес её в сад, поставил её

Между двух яблонь, и она слилась

С их корой, с их xризопразовыми плодами.

Когда все дети и их дети ушли —

Кто в одно будущее, кто в другое,

Когда вся работа во дворе

Была закончена раз и навсегда, заходящее солнце

Одело в багрянец дом, где он сидел на пороге,

Построенный его осиротевшими руками

На костях тех, кого он любил,

Для плоти от плоти его любви.

И его кости вросли в этот дом,

И дом врос в зелень.

В той комнате однажды промелькнула тощая крыса.

Через два дня – змея.

Увидев меня у входа,

Она метнулась полоской длинного тела

Под кровать и свернулась клубочком,

Как ручной домашний зверёк.

Я не знаю, как и та и другая

Смогли проникнуть, потом исчезнуть.

Позже фонарик не высветил ничего.

Целый год я наблюдала,

как нечто – ужас? счастье? горе? —

наполнило, а потом покинуло моё тело.

Не поняв, как оно проникло,

Не поняв, как оно исчезло.

Оно зависало там, куда словам не добраться.

Оно засыпало там, куда не пробиться свету.

Его запах не был похож ни на змею, ни на крысу,

Ни на чувственность, ни на смиренье.

В нашей жизни открыты пространства,

О которых нам ничего не известно.

Через них,

Звеня бубенцами, свободно проходят стада,

Жажда свела им бока, на мохнатых ногах – иноземная пыль.

Равновесие тем заметней, чем ближе его потеря.

К примеру, в шатком переступании слона

На тумбе посередине манежа

Или в том мгновении,

Когда приставная лестница начинает крениться,

Но всё же находит опору.