Яна Кане - Зимородок

В город ангелов и сфинксов,

Где мосты уходят в небо

И дрожат в полночных реках

Фонари, как жемчуга,

Где двойник мой заблудился

В переулках зазеркалья,

Где мой призрак греет руки

У чужого очага?

Вернуться – поверить,

Разлуку в слезах потопить,

Из прошлого выкинуть

Дни, неугодные сердцу,

И в клетке грудной

Распахнуть заржавевшую дверцу…

Спуститься к реке

И летейской водицы испить.

Пришло время сложить мозаику из черепков и осколков.

Названия вод очерчивают абрис —

Нева, Фонтанка, канал Грибоедова, Мойка.

Пробуждаются осязание, обоняние, вкус.

Зябкий ветер с залива сталкивается с резиновым воздухом метро.

Едкий «Беломор» перевит жемчужной нитью черёмухи.

Жареная корюшка, винегрет, бородинский хлеб —

Память наполняет тарелку.

Присоединяются слух и зрение.

Говор толпы пестрит, как лоскутное одеяло.

Бронзовая рука воздета к небесам.

Небо подступает так близко к земле,

Что то и дело захлёстывает лицо,

Затопляет глаза и уши.

Наконец заполняется сердцевина.

Возвращаются голоса и лица

Тех, кто есть (постаревшие, но пронзительно узнаваемые),

И тех, с кем уже никогда не будет встречи.

Остаётся только приладить осколок зеркала,

Чтобы и я…

Но поздно. То, что было мозаикой,

Пришло в движение, заполнило пространство.

Мне оно уже не подвластно.

Да и с самого начала

Во мне здесь не было особой необходимости.

Я привыкла доверяться самолёту.

Ускорение пронзает пустоту,

Мятный, сладкий холодок на взлёте,

И полёт не ощущаешь на лету.

Где-то там, над облаком наркозным,

Где не сон, не смерть, а забытьё,

Изредка бросаешь взгляд бесслёзный

Вниз, на тело распростёртое своё.

Что судьба со скальпелем разлуки?

Я внутри, в серебряной игле.

Гул моторов остальные глушит звуки.

Безымянны огоньки во мгле.

Посмотрю на окно:

«Интересно, а снег там выпал?»

На часах моих полночь —

Значит, там рассветает.

Там, где стёрся мой след

И мой голос эхо забыло,

Там, где только печаль моя

Тайком обитает.

Просыпается город далёкий —

И мне не спится.

Просыпается город озябший —

И мне тревожно.

Из любви можно выковать

Горечь и даже ярость.

Но её превратить в забвение

Невозможно.

В слоях истории земли,

На которой мы вымерли,

Остались наши тени,

Отпечатки следов,

Пустоты, которые мы когда-то

Заполняли собой.

Любознательные учёные

При желании смогут восстановить

Абрис нашего бытия:

Траекторию популяции

В пространстве и времени,

Внешность,

Жизнеописание —

Устройство жилья,

Добывание пищи,

Взращивание потомства.

По костям фактов

Читаются судьбы:

Вероломство и верность,

Вражда и взаимная помощь,

Равнодушие и любовь.

Сложив судьбы,

Можно назвать причину

Нашего исчезновения.

Если вам, живущим, есть в этом прок,

То пусть всё это будет:

Ярко освещённые витрины в музеях,

Яростные академические споры,

Кропотливый труд,

Ошибки, прозрения.

Но названия,

Которые вы напишете на табличках,

Не были нашими настоящими именами.

Как евнух, которого мучит желанье желать,

Как после обвала река, обращённая вспять,

Как призрак полночный, грозящий за чёрным окном,

Он бродит и бредит, кричит и молчит – об одном:

«Родившемуся в Атлантиде – покой лишь на дне.

Из Трои бежавшему – всё же погибнуть в огне».

Я стала так сама с собой несхожа,

Что, кажется, и не в родстве с собой.

Я, как змея, свою сменила кожу

И разминулась со своей судьбой.

Забыв про вес цепей, про тяжесть крыльев,

Про преданность незрячую корней,

Я в невесомом радужном бессилье

Купаюсь в пене праздничных огней.

Химеры и сфинксы – гибриды,

Мифические существа, —

Мы сами себя сочиняем,

В свои же не веря слова.

Нам все языки не родные,

И в каждом скрывается звук

Турбин самолёта на взлёте,

Вагонных колёс перестук.

Нам самим удалось уехать.

Наши музы попали в отказ.

И поэтому не поэты —