Яна Кане - Зимородок

И названия сортов гладиолусов и помидоров,

И слова поминального кадиша.

Иногда ко мне в гости приходит чужая смерть. Я подаю ей чай. Чужая смерть пьёт чашку за чашкой, медленно мажет свежую булку апельсиновым джемом. Разомлев от угощения, она постепенно становится раскованнее и общительнее и полностью завладевает разговором.

Она любит рассказывать о своей работе, о своих, как она их называет, «клиентах». Чужая смерть приходит в возбуждение, жестикулирует, много смеётся (у неё удивительно ровные зубы), раскладывает на скатерти печенье и сахарные кубики, чтобы пояснить ситуацию и точнее передать расположение действующих лиц. Я вежливо поддакиваю, а между тем волосы у меня на затылке шевелятся и норовят встать дыбом. Она говорит и говорит, а я всё киваю и киваю, как фарфоровый болванчик. Дело в том, что я надеюсь, что однажды она заговорится и опоздает на работу, собьётся с графика, пропустит кого-нибудь по списку, а там уж будет поздно навёрстывать упущенное.

Но каждый раз она вовремя спохватывается и начинает собираться. Я пытаюсь уговорить её не торопиться, выпить ещё чашечку. Нет! Тон её резко меняется, становится сухим и официальным. Она быстро прощается, берёт свой чемоданчик и уходит.

Я убираю в буфет банку с ненавистным джемом и долго слежу из-за занавески за удаляющейся тенью. Меня душат злые слёзы бессилья.

Так по какому праву

Бывший ученик

(Не бывший – давний.

Но всё равно —

Давно уж не птенец

И не подлёток,

Давно уж взрослый,

Сам видавший виды

И сам учитель

Для своих учеников),

Так по какому праву

Он себе позволил

Ворваться столь бесцеремонно

K учителю

И учинить такую сцену,

Так умолять, так спорить,

Не разбирая с кем:

С учителем своим

Или с бесстрастным вестником судьбы?

Он безрассуден.

Он не выучил урок.

Да он и сам ведь в этом признаётся:

«Не покидай,

Повремени!

Я не готов,

Я не готов…»

Ворон гасит чёрным своим крылом

Воркованье и плеск голубиной стаи.

Под небом ночным земля просторней, чем днём.

Путь смертной души длинней, чем дорога к раю.

Дым, клубясь, восходит выше огня.

Донный лёд залегает глубже, чем воды.

Расставанье в ладонях единого дня

Вмещает годы – долгие, долгие годы.

Черпать за горстью горсть печаль из океана

И снова проливать, не удержав в руке…

Слова, слова, слова – цепочка птичьей вязи.

Успеешь ли прочесть посланье на песке?

Сумеешь ли на миг своё увидеть имя

И в строчках, что к тебе обращены,

Узнать, расшифровать души неровный почерк

До следующей, всё стирающей волны?

Откуда эта боль и эта сила —

Полночный сполох, осветивший даль?

Мы – смертные и смертных любим.

Вот в этом вся отвага, вся печаль.

Стоит ли жаворонку

Обращать внимание

На бескрылое двуногое?

Там, внизу, запрокинув голову,

Оно ловит россыпь трелей,

Называет звук песней,

Поющего – птицей.

Есть ли жаворонку прок в словах,

В которые бескрылое

Облекает память о летящем?

Этими вопросами

Нет нужды отягощаться

Ни поющему,

Ни внимающему.

Если жаворонок —

Не этот, недолговечный,

Заявляющий собратьям:

«Вся земля

Между тремя кочками

Принадлежит мне»,

А тот, который

Просеет себя через сито

Миллионов рождений и смертей, —

Если жаворонок придёт к вопросам

О памяти и о проке,

То к тому времени

Бескрылое двуногое

И всё, что оно помнило,

Будет давно забыто.

Да и в жаворонке от жаворонка

Мало что останется.

Август тихо плачет по ночам.

Днём жара, как прежде, непреклонна,

Сад роскошен, синева бездонна,

А гроза – так молнией с плеча.

Но полночный дождь, прохладный, редкий,

Серебрится на усталых ветках.

Август тихо плачет по ночам.

Яма вместо дома.

Имя на камне.

Горящие головешки,

Горечь дыма…

Горе, горе, горе.

У беды иные родственные слова:

Убедительная победа,

Победители, которых не судят.

Если им горе не беда,

То эти слова становятся