Евгений Клюев - Зелёная земля

за выскочку, за просто дурака -

и ничего не знать наверняка.

История, забудемте размолвки,

история, давайте пировать:

в обнимку, под угрозой книжной полки

сорваться и распасться на осколки…

Все счастливы, все вместе, и – виват!

I

Дети идут по песку – юные боги,

чудо как поступь легка: не остаётся

лунки и той на краю пенного моря -

разве что шорох да вот… запах лакричный.

Детство не знает следов – детство не помнит,

с кем, и куда, и зачем шло вдоль лагуны,

и золотая волна, верный союзник,

память смывает с песка – как не бывало.

Стало быть, глаз не спускай с лёгких сандалий:

их потеряешь из глаз – всё потеряешь,

шорох – и тот потеряешь в песке, не говоря уж

про ненадёжный такой запах лакричный.

Ибо пространство дано, чтобы в пространстве

всё погребать на века, всякую участь -

и оставлять по себе только просветы,

лишь частокол бытия – римские цифры.

Числа они или нет – кто же их знает?

Сколько детей на песке – не сосчитаешь:

то ли один, то ли два… то ли и вовсе

нет никого – лишь одни римские цифры.

Хочешь догнать – догоняй: времени – много,

есть у тебя впереди старость и вечность:

может, и хватит на то, чтобы однажды

мёртвой коснуться рукой дальнего детства!

II

Сад на далёкой горе – он ещё виден,

он ещё твой – и туда можно вернуться:

там ещё свищет хорей, ветви качая

и осыпая в траву спелые ямбы.

Там ещё ищут тебя, ищут и кличут,

произнося по слогам звонкое имя -

то, что ты прежде носил… да износилось

всё – даже имя твоё, вместе с одеждой,

вместе с надеждой – на жизнь в гуще деревьев,

где опадают в траву спелые ямбы,

их собирать не собрать – да и к чему бы:

слишком они тяжелы, слишком побиты.

Не вспоминай ни о чём: переменилось

всё, что ни вспомнишь, – увы, так уж ведётся:

выйдешь хотя б и за дверь – на полминуты,

а воротясь, не найдешь даже и двери.

Жизнь никому не верна: дунь – и не станет

города, края, страны… всё улетело!

Что уж там сад на горе: облачко дыма,

вдаль уносимого прочь – свистом хорея…

Будущность – место гостей… жданных, нежданных,

что прилетают на свет – к древним руинам,

где подаются на стол спелые ямбы,

где произносят одни только цитаты.

III

Хочешь – останемся здесь, на побережье,

хочешь – построим себе ветхое судно:

нам ли с тобой горевать, нам ли не выбрать

меньшее зло из двух зол… мы-то умеем.

Вот тебе, друг дорогой, камешек с дыркой:

счастие видно на свет, не заблуждайся!

В этой подзорной трубе всё уместилось -

вплоть до Творца самого… если вглядеться.

Не говори: далеко, – всё под рукою,

в этой подзорной трубе, в круглом окошке.

Спрячь-ка Творца на груди: как-нибудь после

вынешь да спросишь, как быть, – Он и ответит.

Или вот сердце твоё: спросишь – и скажет,

как тебе жить-поживать-не-ошибиться,

ибо в соседстве с Творцом станет однажды

мудрым и сердце твоё, глупое сердце.

Всякому плоду – созреть, всякой тревоге -

стать долгожданным вином, неторопливым:

взял, пригубил и сказал терпкое слово,

и – закружились земля, небо и время.

Ах, закружились они в маленьком круге -

в круглом окошке твоём, в камешке полом:

и закружился Творец вместе со всеми,

и закружилось твоё мудрое сердце.

2004

До свиданья, город Лёйт!

Мы отправились в полёйт,

мы давненько не летали…

до свиданья, город Лёйт.

Город в инее зари

серебрится изнутри,

словно оттиск на металле

или древний палимпсест.

…нам бы взять бы и присесть

да сравнить бы то, что есть,

с тем, чем были мы богаты, -

только мы уже летим.

Ветра свист необратим,

и рассеялось, как дым,

наше милое когда-то

в этой солнечной земле.

Горстка пепла на крыле,

а поодаль на метле

наша старая соседка -

Ностальгия, чёрт возьми!

Она с нами, как с детьми,

она машет нам плетьми,

у неё с собою сетка

с нашим прошлым небольшим.

Впрочем, Бог с ним: мы спешим,

ибо в нас несокрушим

дух… кого бы? – самолёйта!

Полетели, самолёйт…

Мы поправим на лету

эту крышу, и вон ту,

и кривую башню Лёйта…

До свиданья, город Лёйт!

2004

Торулъфу Гангосэттеру

1

Тут у каждого есть тропочка

вдоль оттаявшего бережка:

у тебя за душой – щепочка,