Евгений Клюев - Зелёная земля

пунцовый и золотой.

Среди огневых прогалин

почти не видна зима:

сегодня весь Копенгаген

на звёздах сошёл с ума!

И каждый несёт в пакете

на уровне головы

звезду, ибо все мы дети

а, кроме того, волхвы -

и на золотую точку

бредём в свою темноту:

на каждого – по цветочку,

на каждого – по Христу.

Да какая разница, бабочка-капустница,

душенька-беспечница, где тебе порхать,

где склонить головушку на седое крылышко:

не на этом камушке – так на том бы хоть!

Время твоё чистое, время твоё гласное -

два глоточка воздуха, больше ничего:

золотая азбука – с отзвука до отзвука,

с праздника до праздника: А, да И, да О…

С этим и откланяться: что с тебя – ты странница!

А уж кто откликнется – тот и молодец:

кстати ли, некстати ли… милые читатели -

им бы пару крылышек, им бы полететь!

Но однажды спустится по высокой лестнице -

кто ни то да спустится с дальних облаков:

ибо в той обители тоже есть читатели,

тоже есть любители всяких пустяков!

Кто ни то да спустится, бабочка-капустница,

душенька-беспечница, – жди кого-нибудь!

…ехали мы, ехали, ехали с орехами -

твёрдыми согласными вымостивши путь.

2004

Когда едешь никуда ниоткуда

и автобус на ухабе подлетает,

бухту видно всего лишь секунду -

но секунды, как ни странно, хватает:

чтоб прочувствовать присутствие моря,

и прочувствовать, что рядом есть берег,

и забыть про это время хромое,

и избавиться от старых истерик,

и задуматься о чём-нибудь путном,

непонятном… то есть, видимо, вечном,

приспосабливаясь к солнечным пятнам -

очень трогательным… хоть и не отчим;

и, закончив с этой порцией жизни,

заказать себе другую у Бога -

и отныне не бояться ни казни,

ни позора, ни тюрьмы, ни побега;

поменять опять страну и привычки,

имя, отчество… фамилию, кстати,

и поставить всё, что было, в кавычки -

ироничные весьма, в результате;

взять вон тот весёлый домик в аренду

и начать писать трактаты о небе…

Можно многое успеть за секунду -

на случайном подлетев на ухабе.

А попробуем, стало быть, – не принося присяги,

но зато, разумеется, и не прося подмоги!

Из бумаги сделаны дни мои, из бумаги,

из бумаги сделаны, из золотой бумаги.

Развесёлые ножницы скачут легко и криво,

золотыми обрезками жизнь мою начиняя,

и проходит мимо и не одобряет Клио

безрассудную сущность всех моих начинаний.

Но порхает страница… но птица и пароходик

соревнуются в вечности, это определённо!

Жалко, жизнь коротка: на неё даже не уходит

половины бумаги, оставшейся от рулона.

И не очень понятно, на что извести остатки -

на какую-нибудь, чужую наверно, радость:

вот… послать золотой обрывочек проститутке,

бормотавшей мне в спину шестнадцатилетний адрес.

Ей теперь уже сколько… да двадцать, пожалуй, с гаком -

помню, крылья бумажные плещутся сиротливо,

помню, «Сникерс» бросает – то голубям, то собакам,

а как звали – забыл, но вполне вероятно – Клио.

2003

И на этом самом месте,

и на этой самой ноте

карта выпрыгнет из масти -

и меня Вы не поймёте,

ибо тут лежит граница -

тут всегда была граница,

где удобно извиниться

и удобно разминуться -

и шагнуть отсюда в пропасть,

то есть прямо тут и выпасть,

словно некая подробность

или некая нелепость,

из пленительных объятий,

в чью болотистую область

затянуло сад событий… -

тут как раз Вы и ошиблись:

на последней переправе,

на надёжнейшем извозе,

не на слове – полуслове,

где меж нами нету связи,

где меж нами пролетела

птица редкостной окраски,

и теперь уже нет дела,

как зовут её по-русски -

обронившая в полёте

то ли радость, то ли ярость…

Вы меня всегда найдёте

там, где я не появляюсь:

там на каждый чих и кашель,

разминая сигарету,

Вам любой дурак покажет

путь к земле, которой нету.

2002

Вот Теннисон периода Гомера,

а вот Шарден периода Руссо…

Маши микенской веткою Шумера

да под турецкий марш легионера

шагай Асгардом северным – и всё.

Так просто жить, когда тебе сто лет

не срок, сто километров – не дорога!

Не Кант ли приглашает на обед?

Отказываться глупо и не след:

приборы на столе – и слава Богу.

Бегут века, бегут, как облака, -

и пред весёлыми очами Канта

такая честь сойти за дилетанта,