Евгений Клюев - Зелёная земля

Так что мы начнём с простого,

как параграф из устава:

сколько будет сорок тысяч разделить на тридцать два?

Но у Вас такая мина,

будто Вы объелись тмина, —

ну нельзя же так, голубчик, из-за всякой ерунды!

Посудите сами: боли -

те, что есть, и те, что были, —

это, так сказать, не боли, а не более чем… так,

чепуха на постном масле -

в смысле терпкости и в смысле

тех, которые Вам дальше предстоят, мой дорогой.

Я сравню их с острой пиццей,

ибо я любитель специй -

всяких перцев, всяких травок, всяких лезвий и бичей,

чтобы жгло, но не сжигало:

наподобие глагола,

только дольше и сильнее-раз примерно в миллион.

Жизнь, бывая слишком пресной,

часто кажется напрасной:

день прошёл, как скорый поезд через пригород ночной, —

не пытай аборигенов,

сколько было в нём вагонов,

ибо спали и, конечно, не успели сосчитать!

Но представьте: тот же скорый

прилетел небесной карой -

снёс вокзал и переехал сто пятнадцать человек:

расспроси аборигенов,

сколько было в нём вагонов

и какие занавески, – всё узнаешь в тот же миг!

Я к чему про всё про это:

боли, скорби и утраты -

что они если не вехи, отмечающие путь?

Ведь иначе-то, без болей,

милю пролетишь за милей -

и не вспомнишь, как летелось, где летелось и куда!

Так что я на Вашем месте

был бы счастлив хоть отчасти,

что приходит мистер Хортон и даёт Вам редкий шанс

измерять Ваш день бездонный

единицами страданий -

от страданья до страданья, это ли не благодать?

Вы отмечены особо -

так скажите мне спасибо

за попытки подраскраситьВашу бледную судьбу!..

И, размазывая слёзы

благодарности, я сразу:

Отвечал: «Ах, мистер Хортон, как Вас не благодарить!»

Приступ второй

– Между прочим, друг любезный,

где, как только не над бездной,

полноценно проживаешь ускользающую жизнь!

Ваши глупые попытки

полагаться на таблетки

умаляют прелесть пытки – прекратите наконец…

Будьте, так сказать, мужчиной -

и покончим с чертовщиной

вроде всяких препаратов: это ж просто стыд и срам!

Встретьте новый тур улыбкой -

и покажется голубкой

боль, которая казалась ястребом полдня назад.

Вы же, видимо, не против,

если, массу сил потратив

на один весёлый приступ, Вы сумеете потом

на втором поэкономить?

Вы ведь знаете на память

Ваших болей расписанье и сценарий Ваших мук.

Я не то чтоб ободряю…

просто сделайте игрою

то, что кажется кошмаром: поприветствуйте кошмар!

Если уж страдать, то с песней,

и причем отнюдь не с постной -

с настоящею, с походной… с маршем, тысяча чертей!

Как любой палач, я тоже…

мягок – и причём не реже,

чем какой-нибудь влюблённый с серенадою во рту, —

и совсем мне не отрадно

наблюдать, что Вам так трудно,

если я, допустим, спицей протыкаю Ваш зрачок.

Пытка в настоящем смысле -

как и прочие ремёсла -

тоже дело вдохновенья, а не просто абы что:

ведь с надорванной душою

не сломать красиво шею -

так что в Ваших интересах душу мне не надрывать.

Так-то, друг Вы мой… короче,

сделайте же шаг навстречу:

усмехнитесь, пошутите – человек Вы или кто?

Мы ведь как иголка с ниткой -

но одной неточной ноткой

Вы способны всё разрушить, весь наш творческий союз!

Вы б попробовали лорду

Байрону состроить морду

в тот момент, когда он пишет «Чайльд-Гарольда», например, —

не видать тогда нам «Чайльда»…

разве это не печально,

если Ваша морда – лорда вышибет из колеи?

Тут и сам он впал в печальность -

и, нацеливаясь в челюсть

золотым своим кастетом, выразительно вздохнул.

И, хотя мне было тяжко,

я пропел ему частушку,

чтоб народная частушка ободрила палача.

Приступ третий

– Так-то лучше, мой хороший!

Правда, этой вот парашей,

только что пропетой Вами, мастера не вдохновить.

И, хотя прогресс заметен,

слишком много красных пятен

на лице у Вас, а это неприятно наблюдать.