Георгий Голохвастов: Лебединая песня: Несобранное и неизданное

Здесь есть возможность читать онлайн «Георгий Голохвастов: Лебединая песня: Несобранное и неизданное» весь текст электронной книги совершенно бесплатно (целиком полную версию). В некоторых случаях присутствует краткое содержание. Город: Москва, год выпуска: 2010, ISBN: 978-5-91763-032-8, издательство: Водолей, категория: Поэзия / на русском языке. Описание произведения, (предисловие) а так же отзывы посетителей доступны на портале. Библиотека «Либ Кат» — LibCat.ru создана для любителей полистать хорошую книжку и предлагает широкий выбор жанров:

любовные романы фантастика и фэнтези приключения детективы и триллеры эротика документальные научные юмористические анекдоты о бизнесе проза детские сказки о религиии новинки православные старинные про компьютеры программирование на английском домоводство поэзия

Выбрав категорию по душе Вы сможете найти действительно стоящие книги и насладиться погружением в мир воображения, прочувствовать переживания героев или узнать для себя что-то новое, совершить внутреннее открытие. Подробная информация для ознакомления по текущему запросу представлена ниже:

Георгий Голохвастов Лебединая песня: Несобранное и неизданное
  • Название:
    Лебединая песня: Несобранное и неизданное
  • Автор:
  • Издательство:
    Водолей
  • Жанр:
    Поэзия / на русском языке
  • Год:
    2010
  • Город:
    Москва
  • Язык:
    Русский
  • ISBN:
    978-5-91763-032-8
  • Рейтинг книги:
    3 / 5
  • Ваша оценка:
    • 60
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4
    • 5
  • Избранное:
    Добавить книгу в закладки

Лебединая песня: Несобранное и неизданное: краткое содержание, описание и аннотация

Предлагаем к чтению аннотацию, описание, краткое содержание или предисловие (зависит от того, что написал сам автор книги «Лебединая песня: Несобранное и неизданное»). Если вы не нашли необходимую информацию о книге — напишите в комментариях, мы постараемся отыскать её.

Русский американский поэт первой волны эмиграции Георгий Голохвастов - автор многочисленных стихотворений (прежде всего - в жанре полусонета) и грандиозной поэмы "Гибель Атлантиды" (1938), изданной в России в 2008 г. В книгу вошли не изданные при жизни автора произведения из его фонда, хранящегося в отделе редких книг и рукописей Библиотеки Колумбийского университета, а также перевод "Слова о полку Игореве" и поэмы Эдны Сент-Винсент Миллей "Возрождение".

Георгий Голохвастов: другие книги автора


Кто написал Лебединая песня: Несобранное и неизданное? Узнайте фамилию, как зовут автора книги и список всех его произведений по сериям.

Лебединая песня: Несобранное и неизданное — читать онлайн бесплатно полную книгу (весь текст) целиком

Ниже представлен текст книги, разбитый по страницам. Система автоматического сохранения места последней прочитанной страницы, позволяет с удобством читать онлайн бесплатно книгу «Лебединая песня: Несобранное и неизданное», без необходимости каждый раз заново искать на чём Вы остановились. Не бойтесь закрыть страницу, как только Вы зайдёте на неё снова — увидите то же место, на котором закончили чтение.

ГЕОРГИЙ ГОЛОХВАСТОВ.

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ.

НЕСОБРАННОЕ И НЕИЗДАННОЕ

СОНЕТЫ ЗА ПОЛВЕКА

СОНЕТ

Он в час крылатых грез к строфе своей чудесной
Поэта увлечет для таинств мастерства;
Здесь – радость искуса, здесь – гордость торжества
Живителю-творцу над косностью словесной.

Томленье дум и чувств, в их пряже нетелесной,
Облечь, как в плоть и кровь, в созвучные слова,
В обыденном раскрыть Прекрасного права,
Свободный замысел явить в оправе тесной.

Как сплав безжизненный была влита эмаль
В стеснительную скань; и вдруг не расцвела ль
Всех красок роскошью при творческом обжиге.

Что опалил восторг, что обожгла печаль –
Всему бессмертье даст в завороженном миге
Сонета строгого напевная скрижаль.

1952 I.ЗИМА

На зиму долгую, в серебряной постели,
Уснула крепко Русь, родимая земля.
Застыли воды рек в бронях из хрусталя,
И, обнаженные, леса закостенели.

Нахмурившись, стоят щетинистые ели,
Мохнатых лап своих в дреме не шевеля;
В сугробах затонув, праотчие поля
Молчат, не зная грез, под пение метели.

Кладбищенская тишь. Но тайно в мертвом сне
Со смертью спорит жизнь. Снега, в их пелене,
Не саван гробовой… Покров их – плащаница.

Покойся же, блюдя живящий сок в зерне
Под пухом мудрых вьюг, родная мать-землица,
Чтоб буйный всход хлебов был тучен по весне.

1903 II.ПРЕДВЕСТИЯ

В снопе косых лучей толчется мошкара,
Гремит лягушек звон настойчивым набатом,
И рыбы плещутся, играя пред закатом
В отливах розовых речного серебра.

В саду, где часто ночь – вся наша до утра,
Я снова жду тебя на мостике горбатом…
Душа измучилась ревнивых дум возвратом,
И трепетность надежд тревожна и остра.

Проходят облака, теснясь, как гурт овечий,
Густеют сумерки, полночных тайн предтечи,
И, кажется, весь мир, как я, настороже…

Я чую в тишине предвестье скорой встречи:
Что ты сейчас придешь, что близко ты уже,
Повеяв, говорит медовый запах гречи.

III.ЗИМНИЙ ПУТЬ

Знать, не дождутся – ждут меня в гнезде родимом.
Но скучен зимний путь. Лишь лунный каравай
На звездной скатерти, и неоглядный край,
Весь белый, призрачный, во сне непобедимом.

Ни встреч, ни голосов в просторе нелюдимом;
В морозном воздухе собачий чуткий лай
Порой прозвякает да ветер невзначай
От близкого жилья повеет теплым дымом.

Ленивою рысцой плетется коренник,
Пристяжки чуть бредут; понурился ямщик,
И колокольца звон вот, чудится, задремлет.

Недаром самый снег – как взбитый пуховик…
Дремота и меня услужливо объемлет…
Пригрел так ласково пушистый воротник.

IV.ВЕСЕЛАЯ ГРОЗА

Для нас так вкрадчиво поет виолончель,
Для нас, забывшихся за общим разговором…
О, как она мила находчивым задором!
И мечется в вине мятежных искр метель.

Весной ли раннею встревожил кровь апрель –
Не вешний хмель шалит в сближеньи нашем скором.
Посул в тени ресниц. А если кликнет взором,
Всё так и поплывет, кружась, как карусель.

Напевы страстные владеют душным залом,
Безвольно грезится о странном, небывалом,
И в сердце неспроста – веселая гроза.

Уже не надо слов. С запененным бокалом
Настойчиво гляжу в желанные глаза
И пью, обласканный их трепетным сигналом.

V.ЭЛИЗИУМ

Покой ее лица и воск бессильных рук
Ему сказали всё. Тогда, тая рыданья,
Он произнес обет любви и ожиданья
До новой встречи там, где нет тоски разлук.

И свято он хранил в душе той клятвы звук.
Дождался… Смерть пришла, а с ней и миг свиданья:
«Желанный друг! Сбылось! И вечность обладанья
Наградой будет нам за искус прошлых мук!..»

Но в дремлющих садах, таинственных и ясных,
Скользя медлительно среди теней безгласных,
Не дрогнула она при радостной хвале.

И безмятежно тих был взор очей прекрасных…
Она забыла всё, что было на земле,
В чреде ее тревог, ничтожных и напрасных.

VI.В СНЕГАХ

По-детски гибкая, смеющаяся звонко,
Ты знала властные, как приворот, слова;
От зова темных глаз кружилась голова,
И завлекала страсть причудливостью тонкой.

Сгорела… и ушла… А я глухой сторонкой
Пленен в ее снегах. На окнах кружева
Морозы заплели. Не сплю… Трещат дрова,
И, разгораясь, печь гудит, стуча заслонкой.

А я всё жду тебя. Во всем – для грез предлог…
Вернешься!.. Скрипнет дверь, ты ступишь на порог,
И бросится к тебе мой пудель мягкошерстый.

Напрасный сердца сон!.. Покой полночный строг,
И разделяют нас немереные версты
Затерянных в бору неведомых дорог.

VII.СВЕЧА

Средь бедствий князь Иван, прозваньем Калита,
Зажег в Москве свечу великого служенья —
Сбиранья земского. И в мраке униженья
Та весть была везде и всеми понята.

Давила тягостно татарская пята,
Раздор удельный звал на братские сраженья,
Но крепла и росла стихия притяженья —
Слиянья русского глубинная мечта.

В борьбе века прошли. Гремела непогода,
Враги грозу вели с заката и с восхода,
И оправдал себя седой завет Кремля.

В нем сплавилась Руси упорная порода:
Неодолимая, как океан, земля
И мощь безмолвная единого народа.

VIII.ИСКУС

Пойми же! Я горжусь своею страстью тщетной…
С другой, доступною, блаженства не приму…
Ты путеводный свет бросаешь мне во тьму, –
Мне больно… Но живу надеждою запретной.

Ты в сердце ранена. И нежности ответной
Я не ищу сейчас. Но только никому
Тебя не уступлю. И мне лишь одному
Твой должен взор блеснуть, как зов мечты заветной.

Я жду. Не юность ли – целительница ран?
Любви, солгавшей раз, ты изживешь обман
И вновь изведаешь и грезы, и стремленья.

Тогда… Не для того ль судьбой мне искус дан,
Чтоб, слыша первый вздох призывного томленья,
Я, верный, мог привлечь трепещущий твой стан.

1906 IX.ДРУЗЬЯМ

Свистит хмельной ямщик под ропот бубенца;
Уносит тройка нас в знакомый путь к цыганам.
Под полостью вино… Вновь песенным обманам
Мы на ночь отдадим беспечные сердца.

На Черной Речке дом. В сугробы у крыльца
Бегут встречать гостей, — прием готов всегда нам.
Уже шампанское струится по стаканам…
И жадно ищет взор желанного лица.

Все песни табора под гуд басов пропойных
Поют цыганочки – и в звуках беспокойных
То вызов, то мольба, то счастья клич, то боль…

От них вскипает кровь ударом волн прибойных…
Бокал давно забыт… О, кос тяжелых смоль!
О, глубь истомных глаз с огнями молний знойных!

X.ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ

Еще тобою полн, томлюсь в бреду счастливом;
Не вижу никого в присутствии твоем;
Стихи, зажженные взволнованным огнем,
И брызжут, и блестят, как искры под огнивом.

Но не стоим ли мы над морем пред отливом?
Где упоенность грез?.. Всё чаще, с каждым днем
Мы, свидясь, ищем слов… Мы время сознаем…
Нет счастья прежнего в блаженстве молчаливом.

Исчезла тайна встреч. И в расставаньях нет
Печали сладостной… Созрел любви расцвет,
И чуется, что страсть, солгав, пойдет на убыль…

Послушай, верить ли угрозам злых примет?
Дай мне уста твои – их спросим!.. И не губы ль,
Всегда правдивые, дадут прямой ответ.

XI.ПИСЬМО С ЮГА

Как спутник, здесь со мной мой пасмурный недуг –
Утраченной любви привязчивое горе.
С ним сердцу тишь нужна, как иноку в затворе,
А юга блеск и зной в нем будят лишь испуг.

Какой чудесный край! Зубчатый полукруг
Сапфирных гор царит в лучащемся просторе,
Пылает красочно под вечным солнцем море,
Где парус выгнутый под свежим ветром туг.

Везде дыханье роз; и мчатся по ущелью
И вьются лепестки багряною метелью,
И мается земля в томительном жару.

Медовых месяцев хмельному новоселью
Торжествовать бы здесь, где, как в чужом пиру,
Нет места горькому любовному похмелью.

XII.ОДИНОЧЕСТВО

В природе дремлющей безлюдных побережий,
Угрюм, всегда один, скитался он с утра,
А в синих сумерках садился у костра,
Чиня ослабший лук иль порванные мрежи.

Печально делалось у молчаливой вежи…
О, в одиночестве тоска порой остра!
И снилась женщина, нежнее, чем сестра,
Истомные глаза и голос детски-свежий.

Струился тихий свет из лунного ковша, –
И, полный грез, он брал свирель из камыша,
Тугими пальцами с трудом ища отверстий.

Рождалась песнь… И ночь внимала, не дыша,
Как в страстных жалобах безмолвной душной персти
Молилась, плакала и маялась душа.

XIII.ХОЛОД

В завьюженной глуши ни праздничного звона,
Ни песни девичьей. Застывший воздух сух,
Наглажен снежный наст; и мертвой мглой набух
Угрюмый низкий свод седого небосклона.

Ворвется ветер в тишь, промчится и с разгона
Поземицей метет с сугробов тонкий пух
Да вдруг угрюмая, как нелюдимый дух,
Слетев, прорежет муть тяжелая ворона.

Урочно месяца проглянет серп кривой.
Идет беззвучно ночь и стелет ужас свой,
Знобит и до костей прохватывает холод.

И если вдруг дохнет тоскливый волчий вой,
То даже радостно, что хоть живучий голод
Еще не побежден в пустыне снеговой.

XIV.СВИДАНЬЕ

Верхом, Цимисхий ждет у шумных вод Дуная,
С ним пестрая толпа вельмож, солдат и слуг;
Звенит оружие, бряцает сталь кольчуг,
И ржаньем тишина разбужена степная.

Под латами царя одежд парча цветная;
Забрало легкое из тонких светлых дуг
Он поднял, глядя в даль. Там волны режет струг,
Упрямую корму в их пену окуная.

С веслом, как все гребцы, причалил Святослав;
В рубахе с поясом, он прост, но величав, –
К вчерашнему врагу он прибыл безоружен.

В глазах – фиордов синь, за ней – железный нрав;
Навис на ухо чуб, и, сажен меж жемчужин,
В серьге рубин горит, на солнце запылав.

XV.РАЗРЫВ

Простилась холодно. Враждою губы сжаты…
Рванули лошади, и долго стук колес
Ловил я, глядя в даль. А рядом старый пес,
Обоим преданный, стоял, как виноватый.

Я выстрадал разрыв… Безжалостна была ты…
Но мне свободы миг отрады не принес…
В отлив забудет ли про холод волн утес?
В разлуке каждой есть дыхание утраты.

Как счастье памятно! Как всё полно вокруг
Тобой, потерянный, озлобившийся друг,
От первых светлых дней до горького обмана…

Но вечер грустный гас. Блеснул слезами луг,
И закурилась мгла ползущего тумана,
Как будто дым поплыл свечей, задутых вдруг.

XVI.ПО ПРОСЕЛКАМ

Качает ровный ход крестьянской одноколки;
Ступает мерно конь, не чувствуя вожжи,
Лишь озабоченно ременные гужи
Поскрипывают в лад с движеньем конской холки.

Я гость в родных местах. Уютные проселки
Так сердце радуют; все, кажется, межи
Я знаю с детских лет. В разливе спелой ржи
Мне вновь по-дружески кивает колос колкий.

А вечер близится. Рассыпалась роса,
Широко разлилась заката полоса
Подтеком розовым линяющего ситца.

Над тайной сумерек пустынны небеса;
Лишь в дальний поздний путь плывет большая птица.
А мне – как хорошо! – до дому полчаса.

XVII.НА ПЕРЕЛОМЕ

В душе ни ропота, ни горьких сожалений…
Мы в жизни знали всё. Мечтавшийся давно
Расцвет искусств – был наш. При нас претворено
Прозрение наук в триумф осуществлений.

Мы пили творчества, любви, труда и лени
Изысканную смесь, как лучшее вино,
И насладились мы, последнее звено
В цепи взлелеянных судьбою поколений.

Нахлынул мир иной. С ним новый человек.
Под грубым натиском наш утонченный век
В недвижной Красоте отходит в область мифов.

А мы, пред новизной не опуская век,
Глядим на пришлецов, как некогда на скифов
С надменной жалостью смотрел античный грек.

XVIII.МАЙСКИЙ ДЕНЬ

Мне ветра поцелуй глаза обжег слегка –
И сразу я прозрел. Как не было печали!
Смеялся майский день, и в солнечные дали
Манил весенний гул, как зов издалека.

Пернатых певчий слет звенел средь ивняка,
И птицы радостно друг друга окликали;
На брачном празднике томился цвет азалий,
И страстный поиск был в полете мотылька.

Весна дана мне вновь – надежд и грез залогом,
Я – словно юноша, негаданным ожогом
Давно желанных губ захваченный врасплох.

О, сердце! Для чего заботишься о многом?..
Душа всего – любовь. С ней жизни каждый вздох,
Как аллилуия, возносится пред Богом.

XIX.УЛИЦА

Уходит день-делец. Пригашен труд истомный.
Но сон обманчивый, от лжи житейской щит,
Меня не обольстил. Бунтующий наймит,
Я в город ухожу, счастливый, как бездомный.

Люблю я свежий мрак, всевидящий, но скромный, –
Соблазном вкрадчивым он тянет, как магнит.
Маячат призраки. Украдкой шаг звучит,
Чуть сеют фонари свой отсвет вероломный.

И вдруг – огни, толпа, и женский смех, и шум…
Душа взволнована, остро встревожен ум,
Лукаво улица влечет в свой омут мутный.

В слепой водоворот бросаюсь наобум,
И мчит меня, кружа, горячий вихрь попутный
Песчинкой чувственной в хмельной людской самум.

XX.ЛЕСТЬ ДИОГЕНА

Удержан Буцефал на поводу пред бочкой
Бродяги-мудреца. Хозяйская ладонь
По шее взмыленной похлопала.
Но конь, Храпя, копытом бьет, скучая проволочкой.

Герой сошел с седла. С багряной оторочкой
Наброшен белый плащ на золотую бронь,
С косматым гребнем шлем пылает, как огонь,
И острие копья горит лучистой точкой.

Философ, звавший мир к переоценке цен,
Уча, что слава, власть и радость жизни – тлен,
Всем этим ослеплен в великом Македонце.

Но, овладев собой, приветствию взамен
Воскликнул: «Отстранись! Ты – затмеваешь солнце!»
Ну, разве же не льстец был циник Диоген?

XXI.В ГОРОДЕ

Тоска. А за окном унынье пустырей
И стены серые с морщинами известки.
Бежать… Невмочь терпеть. Я вышел. Ветер хлесткий
Порывом щеки жжет, и дышится бодрей.

В морозных сумерках, кружась у фонарей,
Сияньем радужным горят снежинок блестки.
Зеркальных окон свет. Шумливы перекрестки,
И много светлых глаз и золотых кудрей.

Здесь юной жизни смех разбрызган беззаботно;
Здесь с одиночеством я рву бесповоротно:
Я не совсем один, и мир не вовсе пуст.

И если вдруг блеснет – мне данью доброхотной —
Улыбка женская, – в привете свежих уст
Мне молодости зов мерещится дремотно.

XXII.TAO

«На днях, в дремотный миг, отдавшись грез прибою,
Я осознал себя лазурным мотыльком:
То я на солнце млел, то реял над цветком,
То незабудкою прельщался голубою.

Всецело был сроднен я с новою судьбою,
И так был мой удел мне близок и знаком,
Что я совсем забыл о жребии людском…
Но вдруг, преобразясь, стал вновь самим собою.

И вот в душе с тех пор загадку я несу…
Тогда ли, человек, я видел сон в лесу,
Что был я бабочкой, с ее коротким веком,

Теперь ли, под листком забывшись на весу,
Я грежу, мотылек, что стал я человеком?..»
Так говорил друзьям великий Чуанг-Тсу.

XXIII.ВОСПОМИНАНИЕ

Ах, сон ли!.. Догорал зари разлив янтарный;
Прозрачные сады дымились мглой живой,
И летний вечер плыл, чуть вея над Невой.
Как грусть задумчивый, как радость лучезарный.

По пыльной площади промчался выезд парный.
Шурша по кубикам торцовой мостовой, –
И сразу стихло всё. Загадкой вековой
Светился Петербург, и въяве – легендарный.

О, как хорош бывал в такие вечера
Любезный Парадиз великого Петра –
Его Империи зиждительный рассадник.

О славе грезилось. И, словно лишь вчера
Воспетый Пушкиным, был чуден Медный Всадник
Под бледным светом зорь, мерцавших до утра.

XXIV.ИСХОД

Привык я не роптать, что косным этим телом
Прикован я к чужой неласковой стране,
Что в чуждой мне толпе бреду, как в тяжком сне,
Существованием томим, как нудным делом.

Но душу примирю ль с невольничьим уделом
Заботы нищенской о завтрашнем лишь дне,
Меж тем как копит мир в неверной тишине
Тупую ненависть на сердце оробелом.

Могу ль откликнуться на эту быль? – О нет,
Не петь мне гимнов ей! Иной мечтой согрет,
Напев мой волен там, где дышит жизнь природой.

Там звуки радостны, как в песнях древних лет,
Когда беспечностью, незлобьем и свободой
Гордился человек, наследственный поэт.

XXV.ВОРОЖБА

Ни дальний лай собак, ни голос человечий
Не будят тишины. Как беглый свет зарниц,
На сердце проблески забытых слов и лиц…
И, в зеркале двоясь, горят печально свечи.

Я в глубь стекла гляжу. Я жду с минувшим встречи,
Преграды рушатся и сроков, и границ…
Вот еле слышный скрип вощеных половиц,
И кто-то руки мне легко кладет на плечи.

Скитальца месяца серебряный горбыль,
Такой же, как и я, всему чужой бобыль,
Вдруг выплыл из-за туч и встал в зеркальной глади.

Я не один уже! О, молодость, не ты ль,
Незримая, вошла и, старой дружбы ради,
Мне хочешь возвратить утраченную быль.

XXVI.СОКРАТ В ПИРЕЕ

С толпой учеников, склонясь на уговоры,
С утра пришел Сократ на выставку в Пирей.
Толпа, волненье, шум. Всем хочется скорей
Всё видеть, рассмотреть, утешить вкус и взоры.

Здесь статуи богов, ковры, шелков узоры,
И пурпур, и виссон; венцы – краса кудрей,
Финифть, слоновья кость; духи из-за морей,
Ритоны пирные, лекифы и амфоры.

В восторге юноши. Но их наставник нем.
Один не тронут он ни блеском диадем,
Ни прелестью камей, ни тонкотканой тогой.

И вдруг: «Я – изумлен!» – О, наконец! – Но чем?..
И досказал мудрец: «Я поражен, как много
Здесь собрано вещей, не нужных мне совсем…»

XXVII.НА ЧУЖБИНЕ

На Родине я был ее природной частью,
Я ощущал ее единою с собой,
В ней находил себя, дыша ее судьбой,
И радостно любил душой, привыкшей к счастью.

Теперь изгнанник я. Кругом, маня к участью,
Чужая жизнь кипит обильем и борьбой.
Но я, соблазнам чужд, к Отчизне рвусь с мольбой,
Лишь к ней одной горю израненною страстью.

Я не пою о ней в кругу других певцов,
Я за нее молюсь и жду ее гонцов, –
О смерти вне Руси и мысли не приемлю.

Как чудо, грянет зов к возврату беглецов:
Я буду целовать в слезах родную землю,
Обласкан воздухом страны моих отцов.

1922 XXVIII.В ЧАСЫ БЕССОННЫЕ

Нет, – не идет перо. Томлюсь, борясь с дремотой,
Но только дразнит сон с злорадностью врага…
Ни сна, ни грез живых… А ночь еще долга,
Чуть движет маятник минуты с неохотой.

Есть в полночи теперь неласковое что-то,
Она, скупясь, дарит созвучий жемчуга…
О, Русь далекая! Там, в юности блага
Была бессонница над творческой работой.

Тогда я счастлив был, беспечный и ничей,
Сокровищем надежд богаче богачей,
В часы бессонные не дрогли зябко плечи.

Уютно пел сверчок, домашний домрачей,
И под приветный треск старинной жаркой печи
Звенел внезапный стих смелей и горячей.

XXIX.ОБЛАКА

Лелеет благостно пучин небесных влага
Жемчужные кряжи плавучих островов.
Там невод не ходил на хищный свой улов,
Там ни один корабль не нес цветного флага.

Там нет борьбы за власть, за жизненные блага,
За призрак праздных прав, за целость берегов…
Там – человека нет. И мир так свеж и нов
В садах блаженного, как рай, архипелага.

О, если б отряхнуть земную тяготу,
Умчаться к облакам – в простор и высоту…
Уж слишком горестно и больно здесь внизу мне..

Быть может, там покой и счастье обрету…
Тем обольстительней стремленья, чем безумней…
Не сам ли Бог мне дал крылатую мечту?!.

XXX.ЦЕРКВИ

Священник молится в тиши благого часа
Об единеньи всех, о мирных временах,
О страждущей Руси, о всех ее сынах…
И плачут дисканты, и скорбны вздохи баса…

Навис кадильный дым; огни иконостаса
Мерцают призрачно в его густых волнах;
Печаль лампад живит иконы на стенах…
И смущена душа под кротким Ликом Спаса.

Тогда-то чуется призыв издалека:
«Придите все ко Мне, чья ноша здесь тяжка,
И бремя легкое вас научу подъять Я».

Благословляет мир простертая рука
С кровавой язвою безвинного распятья…
И ясен жизни смысл… И сладостна тоска…

XXXI.ПОДМАСТЕРЬЕ

Певца-мечтателя в изгнаньи рок-насильник
Бессмысленно связал с заводским верстаком…
Тугой металл гудит под тяжким молотком,
И целый день визжит назойливый напильник.

На сердце залегла тоска, как червь-могильник;
Усталость… Духота… Чуть вспыхнув огоньком,
Бессильно никнет мысль. Затеплившись тайком,
Вмиг замирает песнь, как гаснущий светильник.

Мы знаем: пот лица – возмездие греха…
Нет смысла в ропоте… Душа в тоске тиха…
Но пред самим собой бесцельно лицемерье.

Какая глупая и злая чепуха,
Что погибает здесь, как жалкий подмастерье,
Он, мастер русского певучего стиха.

1931 XXXII.ПАРКИ

Всю ночь бессонница, тоска и лихорадка…
Растет безликий страх. И трех зловещих прях
Мерещатся черты в густых ночных тенях
В часы бездонного духовного упадка…

Они за мной следят… Зачем?.. Или разгадка
Всех непостижных тайн так близко при дверях?
О, как знобит опять… Чьи там шаги в сенях?
Не задувайте свет!.. Пусть теплится лампадка.

Постой, помедли, Смерть! Еще утаено
Немало радостей в грядущем, и оно
Для жажды жизненной их держит, как заложниц.

Я жить, я жить хочу! Озноб трясет… Темно…
И к сердцу холод льнет незримых глазу ножниц…
Чуть вьется жизни нить… Жужжит веретено.

XXXIII.ДВА СЛЕПЦА

Московский князь не спит. Лампады у божницы
Трепещут ласково в тесовом терему;
Уют и мир кругом. А он в немую тьму
Испуганно вперил незрячие зеницы.

Ужасно в тишине. То скрипнут половицы,
То крик подавленный причудится ему…
И в бездне темноты, как в зыблемом дыму,
Пред ним всплывают вновь кровавые глазницы.

Для блага земского решил он братский спор
Злодейством в черный день. И Божий суд был скор:
Он сам был ослеплен… Не дрогнул нож наемный.

«За око – око, брат!» – змеясь, шипит укор,
И мечется в тоске, без сна Василий Темный…
И жжет, неумолим. Косого мертвый взор.

XXXIV.ПЕСЕНКА

Да, выпадают дни… Пылает гнев горючий,
Обиды горечь жжет… На сердце тяжело…
И вдруг, как от луча граненое стекло,
В нем просияет мрак от радостных созвучий.

И верит им душа. Сомнений тают тучи,
Спокойно входит мысль в прозрачное русло.
Как праздник – будний день! Не солнце ль вновь взошло?
Как радостен теперь в душе разлив певучий.

И песенка без слов, затихнув вдалеке,
Не гибнет, как круги от всплеска на реке, –
К престолу Божьему пред ней пути прямые…

Так молится пчела, жужжащая в цветке,
И, думается, так поют глухонемые,
Не одинокие в их замкнутой тоске.

XXXV.ВЕСЫ

Давно все взвешено на золотых весах…
Не может пошатнуть ничто их коромысла –
Ни воля гордая, ни гороскопов числа,
Ни страстные мольбы в глухих ночных часах.

Как все, устал и я мечтать о чудесах…
Не безысходная ль над нами ночь нависла?..
Ни в жизни цели нет, ни в жажде смерти – смысла:
Враждебная земля… Молчанье в небесах.

Гнетет немая тьма, как смертная дремота;
И, словно пая топь трясинного болота,
Неумолимая засасывает тишь.

Напрасно ищет мысль лазейки, изворота…
Так мышеловкою захлопнутая мышь
В ней бьется до утра, вся мокрая от пота.

XXXVI.НАЯВУ ЛЬ

Я слышал. Наяву ль?.. Не призрачно ли бденье?..
Да, было. Смерть прошла, как черный Вельзевул,
Всё смолкло; дрогнул мир и вечным сном заснул.
Прервалось времени бессонное паденье.

Над общим кладбищем, одна, как привиденье,
Еще скользит луна с усмешкой мертвых скул.
Разверст, зияет мрак, и в нем немолчный гул –
Великой пустоты бесстрастное гуденье.

О, если б звук один дошел издалека,
О, если б чья-нибудь прощальная рука,
Любви напутственной мгновенная сердечность.

Молиться?.. Но слова не сходят с языка,
И веет ужасом в лицо немая вечность…
И душу леденит смертельная тоска.

XXXVII.ИСТИНА

Назойлив черни крик, как гуд озленных ос;
Бранясь, теснит толпу охрана от порога.
И непонятная в претории тревога:
В сердцах испытанных предчувствий трепет рос.

Здесь встреча двух миров, Игемон и Христос —
Меча победный путь и Крестная Дорога…
«Мне предали Тебя за то, что Сыном Бога
Себя Ты называл». — Но в голосе вопрос.

В душе смущен Пилат. Пророк из Назарета
Не плотник ли простой? Откуда ж властность эта:
«Пришел, чтоб Истину свидетельствовать, Я».

«А что есть Истина?..» – И было столько света
Во взоре Узника, что смолкший вдруг судья,
Встав, вышел, устрашен, не смея ждать ответа.

XXXVIII.В ПОЛНОЛУНЬЕ

Живу вторично я в тиши моих ночей.
Не сплю. Горит душа… С тревогой ожиданья
Гляжу в былое я, как в зеркало гаданья,
При свете трепетном колдующих свечей.

И чудом вспять течет минувшего ручей –
Все сны, все радости, все страстные страданья…
И с ними входишь ты, как прежде, в час свиданья,
С загадкой памятной приманчивых очей.

В страстях сгорела жизнь. И мне судьба-колдунья
Солгала, как и ты… Но, хоть и сед, как лунь, я,
Мне нынче ворожит камина жаркий треск…

Я молод, – ты со мной: в снежинках шубка кунья,
И в поднятых глазах неизъяснимый блеск
Влюбленных женских грез под лаской полнолунья.

XXXIX.ВЕРШИНЫ

Когда я молод был, я избегал вершин –
Там было холодно, беззвучно, одиноко.
Милей была мне степь, и шум травы высокой,
И золото полей, и мирный быт долин.

Мне город нравился – гудки, шуршанье шин,
Огни и суета. В толпе тысячеокой
Я ласку женских глаз под томной поволокой
Любил с мечтой своей сроднить на миг один.

Но годы опытом, как сытным медом соты,
Мне сердце налили; измучили заботы,
Наскучила любовь и ненависть людей.

Чужой души искать теперь мне нет охоты…
Затишья просит мысль. Чем голова седей,
Тем всё властней влекут меня к себе высоты.

XL.ЦАРЕВНА СОФЬЯ

Благоуветливость монашеской светлицы;
Сквозь пеструю слюду играет луч цветной,
Чуть пахнет ладаном… А в сердце гнев хмельной
Горит под смирною одеждою черницы.

Несносен Софье плен. Для этой ли темницы
Разрушила она, смеясь над стариной,
Неволю теремов – вступила в мир иной,
Познала жизнь, любовь, борьбу и власть царицы.

О, только б краткий срок! Вновь кликнуть удальцов…
Как соколы, слетят бойцы со всех концов,
За раскрасавицу Царь-Девку стать горою…

Эх, полно! Что зовешь, царевна, мертвецов!
Не за окном ли там, в глумленьи над сестрою,
Повесил страшный Петр ей преданных стрельцов.

XLI.ВНЕ КОЛЕИ

Я гул душевных гроз знавал, – я был моложе!
И в сердце солнце знал счастливых ранних дней!
Но песнь вне родины – растенье без корней…
Душа озноблена. И мысль и чувство строже.

Так настоящее с моим былым не схоже;
Беда со мной везде, и что ни год — черней.
Горька утрата грез. И даже сны бедней
Ночами долгими на странническом ложе.

И всё же ритм стиха, как звон речной струи,
Нет-нет, а расцветит раздумия мои
Под вечер в час зари иль в бодрый день погожий.

Так в бархатной пыли дорожной колеи,
И бессознательно, цветным узором кожи
Еще горит извив раздавленной змеи.

XLII.В ЗЕЛЕНОЙ ЗАВОДИ

Куда ни глянешь, лес. В его радушной чаще
И кущей теневых сырая полутьма,
И солнечных полян ленивая дрема,
И сочные цветы у речки, чуть журчащей.

В кудрявой зелени, как в заводи молчащей,
Все убаюкано – и церковь, и дома;
Смелей затрепетать страшится жизнь сама,
Чтоб сердце чье-нибудь вдруг не забилось чаще.

В прохладных комнатах затишье и уют;
До мировой вражды, кровавых войн и смут
Нет дела крепкому от века захолустью.

Здесь на душе легко. И чище мысли тут.
Вечерние лучи ласкают сладкой грустью,
И старые часы покоя бархат ткут.

XLIII.СОЗЕРЦАНЬЕ

Чуть теплится зарей задумчивая даль;
Опалы облаков дрожат на небосклоне,
И море мирное в своем прозрачном лоне,
Как мать, баюкает вечернюю печаль.

А тут же жизнь грустит. Томясь, поет рояль,
И ропщет чья-то страсть в его призывном стоне…
Но тишь в душе моей, как гладь воды в затоне, –
Не надо ей любви, ей плачущих не жаль.

Забыт юдольный мир, разладом омраченный,
Она встречает Свет, от Света излученный,
Там… там… у крайнего земного рубежа.

Так, созерцанием от яви отлученный,
В самозабвении блаженствует раджа,
Нирваны чаемой искатель утонченный.

XLIV.КОРОЛЬ И ЦАРЬ

Камзолы, кружева, и ленты, и алмазы.
Прием торжественный готовит цвет двора
Царю Московскому. На всех устах с утра
О госте северном чудесные рассказы.

А там, у лестницы, где мраморные вазы
Белеют с двух сторон багряного ковра,
В кругу советников, Людовик ждет Петра,
В огромном парике ребенок большеглазый.

Но дрогнул сонм вельмож… Рванулся… Клик гремит.
Где чопорность маркиз? Их пудреных ланит
Огонь взволнованный пылает беззаконно.

По залам, впереди обеих чванных свит,
Смеющийся, несет до самой сени тронной
Малютку Короля могучий Московит.

XLV.ФЕНИКС

В рожденьях Феникса из пламени я чту
Прообраз-самоцвет. Живучий смысл преданья
Для человечества, в тревоге ожиданья,
Хранит бессмертия великую мечту.

Возможно ль, чтобы мы, постигнув красоту
И мудрый замысел в укладе мирозданья,
Познав все радости, изведав все страданья,
Бесследно канули, как искры, в темноту.

Другие есть миры. Иные откровенья…
И жизни новые – преемственные звенья
В цепи, смыкающей единство бытия.

Чрез смерть, как сквозь огонь, пути возникновенья.
Умру… Сгорю дотла… И где-то вспыхну я
С зарею лучшею любви и вдохновенья.

XLVI.ПОЭЗИЯ

Весь мир поэтам дан, как праздник звуковой.
Здесь сказки Красоты, пророчества скрижалей,
Счастливый бред любви, и зовы вечных далей,
И сны, созвучные всей жизни мировой.

Но выпал в злые дни нам жребий роковой:
В плену своих потерь, у радости в опале,
Поем, не ведая ни пламенных печалей,
Ни жгучей жалости, ни страсти огневой.

К призванью своему, певцы, вернемся ль снова?
Пойдем ли с неводом чудесного улова,
Вселенской жизнью вновь для песен завладев?

Когда душа светла и всё любить готова,
Тогда певуча мысль, и радостен напев
В свободном трепете окованного слова.

XLVII.НА ЛЕСТНИЦЕ

Блестящий временщик счастливых лет Фелицы,
От Государыни Потемкин уходил,
Раздумчиво держась за поручни перил:
Всё больше холода в речах Императрицы.

И вдруг зажегся взор. Не обе ли столицы
Жужжат о Зубове, о смене двух светил?..
По лестнице взбегал, румян, как мальчик мил,
Новейший фаворит стареющей Царицы.

Кивнув с небрежностью, он кинул, подойдя:
«Что новенького, князь?..» Как жгучая струя,
Развязность брызнула в сановную суровость.

В усмешку искривив надменных губ края,
Светлейший выронил: «Сейчас одна лишь новость,
Что вверх идете вы, а вниз спускаюсь я».

XLVIII.ЖЕНЩИНА

Чиста, в неведеньи порока и стыда,
У врат бессмертия, ты рай отвергла, Ева,
Без робости вкусив с таинственного древа,
Как Змий нашептывал, запретного плода.

Чадорожденья скорбь… И страдный пот труда…
Но как чудесны дни весеннего пригрева,
И теплый пар земли, и щедрый всход посева,
И первый детский крик, ворвавшийся сюда.

Благословенна жизнь! И ею обладанье –
Твое извечное пред нами оправданье:
Как радостно дышать, любить и постигать!

Ты, променявшая блаженство на страданье,
Ты, женщина, жена и смертных пра-прамать,
Познанья жаждой ты согрела мирозданье.

XLIX.ДЕВА

Приносят Ангелы благую весть напева,
Звездою путь волхвов чудесно озарен:
Предвечный, Слово-Бог, смиренно воплощен
В младенце, дремлющем в убогих яслях хлева.

Непостижимый плод бессемейного чрева,
Издревле чаянье народов и племен.
Достойно радуйся, Славнейшая из Жен,
Завета Нового источник – Приснодева.

Как ослепительна, как радостна мечта!
В страстях погрязший мир спасает Чистота,
Карает Девственность поверженного Змия.

Нам в жизнь бессмертную открывшая врата,
Благословенна будь, пречистая Мария,
Возлюбленная Мать Спасителя Христа.

L.ТРИЗНА

Дай перекинуться хоть беглыми словами
С тобою, молодость далекая моя…
Печально стало здесь. Старинные друзья
В редеющем кругу поникли головами.

А прежний мир цветет бессмертными правами:
Кипенье сил и чаш, налитых по края,
Мечты и женщины… Там утро бытия,
Подруги первые, мы праздновали с вами.

Дерзанья жадные… И путь для них широк.
Мельканье лиц и встреч, и звон певучих строк,
И прихоти любви, одни других чудесней.

Я знаю, – смерть всему сулил недобрый Рок,
Но верю радостно, что там с поминной песней,
На тризне юности, не буду одинок.

LI.ВОЛЯ К ЖИЗНИ

– «Нам воля к жизни – бог. Мы – только ухищренье
Слепого творчества в котле природных сил,
И плоти трепетность, как и огонь светил, –
Лишь горсти вещества бездушное горенье…» —

Так Образ Божий в нас изгладило презренье,
Так чудо бытия рассудок оскорбил
И тайну смерти свел на торжество могил…
Утратил человек бессмертья озаренье.

Влачит двуногий зверь худого мира плен;
Он – бренное звено в цепи бесцельных смен,
Потомок мертвецов и мертвых прародитель.

Отверженец небес, земли абориген,
Он без следа, навек, как праха жалкий житель,
Добычею червя вернется в общий тлен.

LII.НА РЫНКЕ

Корзины овощей; прилавки птицы битой;
В ушатах устрицы; лотки сыров, колбас.
Горит меж персиков и яблок ананас;
Здесь рыбой веет зной, там – дыней духовитой.

Волнами ходит гул. А сколько пестроты-то!
Без облачка небес лазоревый атлас;
Всё в пятнах солнечных. И плещет в яркий час
Здоровый, сытый быт заботой деловитой.

Толкаются, спешат. Зазывы торгаша,
И мелких денег счет, и спор из-за гроша,
Да вдруг по мостовой телеги грохот тряский.

И, жизни трепетной биением дыша,
На эти голоса, и запахи, и краски
Откликнуться спешит беспечная душа.

LIII.РАСЦВЕТ

Смотрите, – всё в цвету! Томленье лепестков,
Медовый аромат и лепет шелестенья…
О, радость бытия на празднике цветенья,
Где в каждом венчике – для брачных ласк альков.

Приоткрывая глубь душистых тайников,
Не ведая стыда, цветы полны смятенья,
И запах сладостный бесстрастного хотенья
Сзывает мудрых пчел и праздных мотыльков.

О, что людская страсть, с ее призывной ложью,
Пред этой радостной, бесхитростною дрожью,
Трепещущей, как звон в отзывном хрустале.

В ней светлый гимн любви возносится к подножью
Престола Вышнего и всюду по земле
Благоуханием разносит славу Божью.

LIV.КОНФУЦИЙ

Он не искал небес. Он в шири поднебесной
Всё осиял лучом глубокого ума
И людям дал устав, земной, как жизнь сама,
Вседневной мудрости, прямой и полновесной.

Но откровения внушаются чудесно…
Где хочет – веет дух: пред светом дрогнет тьма,
Улыбкой вечною согреется зима,
А косность смертная – надеждою воскресной.

Так вечной тайны смысл раздумчивый мудрец
В наитии раскрыл для дремлющих сердец,
Обетованное для мира прозвучало.

И словно в мраморе слова насек резец,
Когда он возвестил: «В рожденьи – не начало».
И тихо досказал: «А в смерти – не конец».

LV.К ЗВЕЗДАМ
По старинному поверию русского народа, когда умирает человек – в небе зажигается новая звезда.

Всё глуше сердца стук. Всё тише дум броженье.
И странно чуток дух, свободный от забот…
Он чует плавный ход светящихся высот,
Он слышит темных бездн исконное движенье.

И сладостно томит его изнеможенье, –
Сливаются в одно и этот мир, и тот;
Обоим он сродни. И в свой водоворот
Влечет его светил беззвучное круженье.

Ни явь, ни жизнь, ни сон… Он в пламенном бреду.
Всё вкруг него, лучась, вращаясь на ходу,
Стремится, мчится в даль по пламенной орбите.

И вихрем в общую он брошен череду…
Лампады вечности! Раздвиньтесь и примите
В свой стройный хоровод еще одну звезду.

LVI.ПОБЕДИТЕЛЬ И ПОБЕЖДЕННЫЙ

Не клонят русские строптивой головы:
Священный город взят, их армия разбита, –
А просьб о мире нет… Молчит в тревоге свита.
Как Император хмур! А вкруг пожар Москвы.

Не спит и Александр. Ненастный плач Невы;
Долга сомнений ночь. И где ж от дум защита?..
«Не дрогнуть, устоять, отмстить за стыд Тильзита…
Мне заплатить должны Парижем пленным вы».

И брошено письмо пред неизменным ложем.
Пусть в неизвестности, предчувствием тревожим,
Ответа тщетно ждет в Кремле Наполеон.

«Нет, я в Сибирь уйду бродягой перехожим,
Но не вложу меча, доколе я иль он…
А оба – видит Бог! – мы царствовать не можем».

LVII.ПРОБУЖДЕНЬЕ

Сегодня солнечно, и настежь створы окон.
Как небо ласково, как четко даль ясна!
Ты выбежала в сад, ты мне кричишь: «Весна!..»
И змейкой на ветру твой русый вьется локон.

О, милый вешний зов! Ворвался в мой мирок он –
Вмиг стала комната угрюма и тесна;
И тягость зимнего безрадостного сна
Спешит душа стряхнуть, как обветшавший кокон.

Ей страстно хочется на волю из тенет!
И пусть еще томит оцепененья гнет, –
Так чудны первые неловкие усилья.

Теперь недолго ждать. Бесстрашно распахнет
Она свободные дерзающие крылья
И к солнцу, в юный мир направит свой полет.

LVIII.ЗНОЙ

У речки шепчущей, в июньский щедрый день,
Беспечный, сплю – не сплю, пригрет недвижным зноем;
Стрекозы синие над зыбью вьются роем,
И нежится в струях цветущий одолень.

Горячий воздух тих. Полуденная лень
Истомно налита снотворных трав настоем;
В листве не слышно птиц; меж ив над водопоем
Коровы пестрые, теснясь, сгрудились в тень.

Лишь треск кузнечиков тревожит сон покоя,
В нем песня струнная неведомого строя,
Внимает сердце ей, как дремлющий гусляр.

А увалень-хомяк, потешный от покроя
Игрушки плюшевой, взбежал на крутояр
И тоже слушает, на задних лапках стоя.

LIX.ПАВЛИН

Слыхал – не помню где – я древний сказ один.
Когда на Бога Сил воздвиг мятеж открытый
Первоверховный Дух, гордец многоочитый,
Он в бездну свергнут был с заоблачных стремнин.

Обвалом сорвался сраженный исполин:
Он пал развенчанный, бескрылый и разбитый,
Он канул в глубь земли, столпом огня повитый,
И шумно вылетел из пламени павлин.

Сверкнул он молнией сапфирно-изумрудной;
Зажглась алмазами коронка птицы чудной,
На перьях – золото, смарагд и бирюза.

Горит и блещет хвост, тщеславясь безрассудно,
Но в нем бессчетные померкшие глаза
Застыли в ужасе пред карой правосудной.

LX.ЧЕЛОВЕК

Двуликий жребий мой и жалок, и чудесен…
Я сын и пасынок и неба, и земли;
Крылатой мыслью горд, я сам влачусь в пыли,
Вселенная во мне, – но как мирок мой тесен.

Бедна земная жизнь; ее напиток пресен.
Меж тем для острых чувств соблазнами вдали
Роскошно радуги стоцветные цвели,
Пьянили запахи, дразнили зовы песен.

Открыт для высших тайн, не внемлет им мой слух;
Я сердцем верую, но разум слеп и глух,
Свободный, я в плену действительности черствой.

Душа и плоть – враги. И в состязаньи двух
Кипит с самим собой мое единоборство…
Как жаждет тело жить! Как ждет бессмертья дух!..

LXI.ИТОГ

Вершит свой поздний суд былого опыт строгий.
Что ты от жизни взял? Чем был? Назад взгляни!
Поэзия – мираж! Друзья… Но где ж они?
Любовь… Достойны ль клятв и жертв ее тревоги?

Порывы творчества – сгоревшие чертоги,
Исканья и мечты – погасшие огни…
Ты в царстве призраков губил напрасно дни!..
Ты нищим жизнь прошел… И дальше нет дороги.

Так разум деловой, не видя барыша,
Корит убытками, как скряга вороша
Листы приходных книг в тяжелых переплетах.

О, пусть кидает он концом карандаша
Костяшки звонкие на безучастных счетах…
Так многим, дорогим, любя, живет душа!

LXII.ТИШИНА

Лесной дремотный гул, в камнях ручья журчанье,
Порой смолистый вздох нахмуренной сосны,
Вдали лягушек звон – простая песнь весны,
А в звездах – Ангелов немолчных величанье.

Глубок покой ночной. Не мертвое молчанье,
А голос трепетный прозрачной тишины:
Природы дремлющей таинственные сны
Приобретают в ней нам внятное звучанье.

Всё дышит, всё живет с алчбою волевой,
От пламенных светил над нашей головой
До косных мшистых глыб, прилегших неподвижно.

Не в чуде ль жизни ключ к загадке мировой?
Не в нем ли смысл и цель всего, что непостижно?
Язык безмолвия! Как внятен шепот твой!

LXIII.БУДУЩЕЕ

Я заглушил в душе о прошлом сокрушенье
И настоящего бессильно не кляну:
Мне старость принесла заката тишину,
Неистового дня благое завершенье.

Былого с будущим я чувствую смешенье,
Две жизни разные учусь сливать в одну;
Как тень грядущего – встречаю новизну,
А юность новую – как наше утешенье.

Сейчас на улице, гурьбою мяч гоня,
Шумел подростков рой; веселый смех, возня,
Потом задорный спор… И схватка буйной драки.

О, сколько было в них упорства и огня…
И как не помечтать, что эти забияки
С судьбой поборятся удачнее меня.

LXIV.ВНУЧКА

Молитву лепеча в мерцаньи робкой свечки,
Она доверчиво глядит на образа:
Совсем по-взрослому задумчивы глаза
И нимбом золотым дрожат кудрей колечки.

А днем раздолье ей в лесу, в лучах, у речки,
Всё веселит – цветок, и гриб, и стрекоза.
Да вдруг припустит вскачь, размашисто борза,
Как жеребеночек, не ведавший уздечки.

На зависть, право, прыть у этих непосед!
Но истинно сказал безвестный сердцевед,
Что чистая душа и радость – неразлучки.

Невмочь уж мне бежать за быстроногой вслед,
Но смех ее во мне, и ясным счастьем внучки,
Как светом солнечным, согрет усталый дед.

LXV.ЗАБВЕНЬЕ

Не Ангел Смерти ли нисходит в те мгновенья!
Вдруг кто-то мне смежит легко глаза рукой,
По телу разольет неведомый покой
И сердце погрузит в затон отдохновенья.

Не мертвенный застой, а тишь без дуновенья,
Где время не журчит бессонною рекой:
Ни помыслов, ни чувств, ни тягости плотской
На крыльях ласковых живого всезабвенья.

Не так ли, в должный миг, придет и смерть моя…
Погаснет внешний мир. Сольюсь навеки я –
Свободный вновь – со всем, что было, есть и будет.

И, как вкусившая целебного питья,
В безгрезном вечном сне душа себя забудет,
Росинкой растворясь в пучине бытия.

LXVI.ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Топорщась, воробьи купаются в пыли,
Сквозь дымку солнце жжет, пылая рдяным шаром,
И духота гнетет недвижным банным паром,
И грузны облака, как с мельницы кули.

Попряталось зверье. Цветы изнемогли…
Грозу зачуял лес с тревогой в сердце старом…
Вот шумно вихрь прошел. Вот гром глухим ударом
Сорвался с высоты и катится вдали.

В смятении земля, измученная зноем.
И тучи черные с серебряным подбоем,
Дымясь и грохоча, грядой идут на нас.

Так конница гремит, смыкаясь тяжким строем,
Чтоб с грозным топотом, блестя стеной кирас,
Промчаться по полю, охваченному боем.

LXVII.LAMBWOOL
Евгению Александровичу Этгес
Lambwool– напиток старой Англии.

Как славно отдохнуть в таверне придорожной
Под полночь всаднику, продрогшему в метель.
Служанка сонная ушла стелить постель,
Трактирщик угли вздул. Камин трещит тревожно.

«Озяб, хозяин, я. Согреть бы глотку!..» – «Можно!..»
В огромной кружке он запенил крепкий эль,
Нескупо рому влил и яблочный кисель,
Крутой, как шерсть овцы, вмешав, растер надежно.

А кочерга уже нагрета докрасна.
В сосуд ее конец! Скорей! – Шипит она, –
Напиток закипел, повеяв пряным паром.

И гость неспешно пьет заветный взвар до дна;
Горячие глотки в крови текут пожаром…
Глаза слипаются… Тепло… И тишина.

LXVIII.ВСЁ К ЛУЧШЕМУ

«Всё к лучшему… в конце», – по мудрости китайской.
Мне память шепчет вновь минувшего рассказ,
И мертвые цветы давно безводных ваз
Я оживляю вновь с заботою хозяйской.

Всё знал когда-то я, моей порою майской, –
Любовь, любви тоску, и ласку милых глаз,
И ложный их обет… Как много-много раз
За счастьем гнался я, за мнимой птицей райской.

Ошибкам горестным, обманам нет числа…
И где ж печаль о них? Душа не помнит зла,
Как повести чужой в давно прочтенной книге.

Но, незабвенная, доныне так светла
И радостна мечта о том внезапном миге,
Когда ты в жизнь мою нежданная вошла.

LXIX.В ЛЕСУ

Прогрета полднем тишь под зеленью сквозной,
Лишь треск кузнечиков дрожит, как звон протяжный;
Здесь – рдеют ягоды, там – папоротник важный,
Лоснясь, красуется листвою вырезной.

Вдруг дятел простучит; внизу под крутизной
Испуганный олень встревожит лист овражный –
И тишина опять. И снова дремлет влажный,
Дыханьем пряных трав отягощенный зной.

Природы творческой надежный заповедник,
Все тайны знает лес, как старец-собеседник,
С глазами светлыми и ласковым лицом.

Безмолвных скитников нечаянный наследник,
К их счастью близок я: меж мною и Творцом
Весь чудный мир Его – приветливый посредник.

LXX.ЗАПРЕСТОЛЬНЫЙ ОБРАЗ
Памяти Андрея Николаевича Авинова

Зиждитель Саваоф с единородным Сыном,
Его же Царствию не будет ввек конца,
И над престолом Их, сходящий от Отца,
Животворящий Дух в обличьи голубином.

Несчетный сонм миров Им служит стройным чином,
И славит песнь стихий Владыку и Творца
Немолчно в рыке льва, в мычании тельца,
И в голосе людском, и в клекоте орлином.

Молебно предстоит собор Бесплотных Сил,
Возносят Ангелы лазурный дым кадил,
Укрывшись крыльями пред славою Господней.

И горние небес надежно оградил
Мечом пылающим от козней преисподней
Лучистых ратей вождь – Архангел Михаил.

LXXI.ПАРАБРАМА

Всё – призрак. Эта явь – лишь в хаосе затон,
Где отраженный мир – миражей прохожденье…
Вселенная – мечта, и всё в ней – наважденье,
Плывущий медленно далекий мнимый звон.

Цветущая земля, прозрачный небосклон,
Я сам, моя любовь, и боль, и наслажденье,
И творческая страсть – как эхо, порожденье
Зеркальной пустоты… Непостижимый сон…

Он не во мне рожден. Нет, Кто-то высший, вечный,
В блаженных грезах ткет, как путь лучистый, млечный,
Зиждительную мысль в поток живых картин.

И в недрах вечности их отсвет быстротечный
Скользит, как марево… Что это – миг один?
Иль забытье веков – наш жребий бесконечный?..

LXXII.ОПЯТЬ ВЕСНА

Вновь поднят мир от сна таинственным пробудом
Вновь, вечно новые, творятся чудеса:
Проснулись суслики; ожив, ползет оса,
Пушатся деревца несмелым изумрудом.

И гомонит земля тревожным, слитным гудом;
Бегут, журчат ручьи, благовестят леса,
Тысячезвучные ликуют голоса,
Везде трепещет жизнь, дремавшая под спудом.

Весна! Под старость лет опять ее приход
Омолодил меня средь сумрачных невзгод
Восторгом буйственным хмельного потрясенья.

И, как за девушкой, зовущей в хоровод,
Я ухожу за ней на праздник воскресенья,
Где солнце, почек дух и ропот вешних вод.

LXXIII.ПОБЕДА

По-за Окой орда раскинула шатры;
За новой данью в Кремль пришел посол со свитой…
И зван он на прием в палате Грановитой,
Где в окна бьют лучи полуденной поры.

Над Царским местом сень. Царьградские ковры;
С Орлом Двуглавым стяг распущен нарочито.
Бояре в золотах застыли сановито,
И на плечах у рынд мерцают топоры.

В венце и бармах Царь. Он поднял Русь из праха:
От Византии взял он блеск и мощь размаха, –
Татарским данником невместно быть ему.

И увидал баскак, затрепетав от страха,
Что Иоанн ступил на ханскую басму…
А солнце крест зажгло на шапке Мономаха.

LXXIV.ПАРУС

Чуть брезжит в памяти. С крученой кистью феска,
У груди трепетной измятые цветы,
И зов истомных глаз, где в бездне темноты
Лучился перелив мерцающего блеска.

Не вспомнить мне, о чем, под мерный ропот плеска,
Напев твой говорил… Забыта мной и ты…
Слепые письмена истершейся плиты…
Злорадством времени погубленная фреска.

Но голос страстный жив. Ворвется в сумрак мой,
И вмиг почую я, что в ночь, в простор немой,
Нас мощный парус мчит, клонясь в упругом крене,

Как плугом взрытый след бежит седой тесьмой,
Неверный лунный свет дрожит в кипящей пене,
И гибнет песнь твоя с ней вместе за кормой.

LXXV.ЗАКАТ

Поток косых лучей. Как золотом сусальным,
Живыми пятнами обрызган лес густой,
Дорога светится под дымкой золотой,
И озарился сад сиянием прощальным.

Закатный кроткий свет. Раздумьем поминальным
Он осенил меня. Вновь, воскрешен мечтой,
Весь невозвратный сон о жизни прожитой
Как будто отражен в душе стеклом зеркальным.

Воспоминаний зов… Былого аромат…
О дальнем счастьи грусть, немая скорбь утрат
И к самому себе застенчивая жалость…

А тени длинные таинственно лежат,
И меркнет красок дня горячечная алость…
Какая тишина! Никто не виноват…

LXXVI.НОВЫЙ КОВЧЕГ

Познанье гордое избрало путь неправый:
Незрячий поводырь вовлек слепых в обман…
И сил разбуженных разнузданный титан
Восстал, как раб, на пир неслыханной расправы.

По суше, злобствуя, ползли потоки лавы;
Заразу смертную злорадно нес туман,
Озлясь, пылал, как нефть, ревущий океан…
Мятеж… Пощады нет… И гибнет род лукавый.

Кой-где воздушные вспорхнули корабли,
Но были пожраны, ничтожные, как тли,
Победным пламенем в последний миг расплаты.

Лишь двое – юноша и девушка нашли
Спасенье в воздухе: сберег ковчег крылатый
Чету невинную для будущей земли.

LXXVII.СВЯТАЯ НОЧЬ

Навек живая быль Евангельской страницы
Бессмертным ужасом и скорбью налита…
Трепещет жар свечей. Почившего Христа
Оплакала земля у тихой Плащаницы.

Кладут густую тень смеженные ресницы,
Страданьем запеклись недвижные уста…
Но сердце верует, что эта ночь свята,
Что тайн великих явь свершится до денницы.

Зарею новою займется край небес,
Победно жизнь возьмет над смертью перевес, —
Печатям не сдержать… От гроба рухнет камень.

И миру возвестит о чуде из чудес
Крылатый юноша, одетый в свет и пламень:
«Восстал Господь наш Бог!» – «Воистину воскрес!»

LXXVIII.ПОД НОВЫЙ ГОД

Желаю тем страстней, чем сумрак безысходней,
Чтоб больше в темноте затеплилось огней,
Чтоб солнце ласковей светило злобе дней,
Чтоб слаще воздух был, а нивы плодородней;

Чтоб было жить, дышать и чувствовать свободней,
Чтоб стал разумней быт, наемный труд вольней,
Искусства радостней, науки чуть скромней,
Глаза отзывчивей, а деньги благородней.

Не в наших ли сердцах начало всех невзгод?
Откройте их любви… Нет, я не сумасброд,
Нет, просто здесь, как все, душой устал болеть я.

А счастье – сон людской, один из рода в род –
Зовет нас благостно с порога новолетья:
«Как дети Божие, встречайте Новый Год».

LXXIX.СВОЙ СУД

Пусть судьям нынешним я чужд и неугоден!
Призваньем песенным меня ущедрил Бог,
А путь свой сам избрал из многих я дорог:
Не подражатель я! Но горд, что лучшим сроден.

Поэт – ваятель рифм. Мой выбор слов свободен,
Я волей творческой их косность превозмог;
В богатстве мастерства – живучести залог —
Челлини никогда не будет старомоден.

Прейдет безвременье. Ценителей других,
Друзей Прекрасного порадует мой стих
Неумирающим дыханием искусства.

Они подслушают, почуют, что не стих
В оправе звуковой бессмертный трепет чувства,
Запечатленного в видениях моих.

LXXX.ПРЕД НОЧЛЕГОМ

Закат погас. Свежо. Угомонились птицы;
Чуть забелел туман в молодняке ольхи.
Последний раз поют пред ночью петухи…
И на душе легко, как у родной границы.

Былое – счастья быль, чудесней небылицы:
Перчатки-памятки любимые духи,
Застольный смех друзей, беспечные стихи –
В цветной мозаике живой души частицы.

А настоящее – седин печальный снег
И вялых, серых дум теперь бесплодный бег
Чрез годы, скудные счастливыми дарами.

Еще живу чредой молитв, труда и нег,
Но — поздно… Цель пути уже не за горами…
Благословен же будь, неведомый ночлег.

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

Читать дальше

Похожие книги на «Лебединая песня: Несобранное и неизданное»

Представляем Вашему вниманию похожие книги на «Лебединая песня: Несобранное и неизданное» списком для выбора. Мы отобрали схожую по названию и смыслу литературу в надежде предоставить читателям больше вариантов отыскать новые, интересные, ещё не прочитанные произведения.


Неустановленный автор: Слово о полку Игореве (2 перевода)
Слово о полку Игореве (2 перевода)
Неустановленный автор
libclub.ru: книга без обложки
libclub.ru: книга без обложки
Владимир Корвин-Пиотровский
Георгий Раевский: Одинокий прохожий
Одинокий прохожий
Георгий Раевский
Эдна Миллей: Любовный хлеб
Любовный хлеб
Эдна Миллей
Отзывы о книге «Лебединая песня: Несобранное и неизданное»

Обсуждение, отзывы о книге «Лебединая песня: Несобранное и неизданное» и просто собственные мнения читателей. Оставьте ваши комментарии, напишите, что Вы думаете о произведении, его смысле или главных героях. Укажите что конкретно понравилось, а что нет, и почему Вы так считаете.