Федор Сухов - Красная палата

Дай, матушка, облобызать твои
Святые, измозоленные ноги.
(Припадает к ногам Марковны.)

Прокопьевна, да что ты? Что с тобой?

(Подходя к раскрытому окошку.)
Иван, корету выкатит!
(Возвращаясь к Марковне.)
В карете
Прокатимся и не в Тобольск,
Себя в московском покупаем ветре.
(Выходя на улицу.)
А ветер-то, а ветер-то какой!
(Садясь в карету.)
Гони, Иван, на горы Воробьевы!
(Обращаясь к Марковне.)
Подышим, матушка, Москвой-рекой,
Речной водицей ноженьки обмоем.

На Аввакума поглядим.

К нему,
К нему и катимся, моя голуба,
В его узилище, в его тюрьму
Войду и упасу его от глума,
От поруганья упасу.

На чепь
Антихристовы слуги посадили.
И на чепи дышу. Иду не на ущерб, —
Доднесь в великой пребываю силе!
Доднесь в себе не потерял себя,
От непогоди не стемнели очи…
Аз ведаю: чем студеней земля,
Тем веселее муравеет озимь,
Рябина полыхает веселей.

А ведь она и вправду полыхает,
Во мраке холодеющих ночей
Червлеными ликует петухами,
Неугасимую благовестит зарю,
Да снидет свет небесной благодати!

Что я глаголю? Что я говорю?

Не образумятся лихие тати.
Сам царь отдался в лапы сатаны,
Антихристовы обратали слуги.
Они все слышат, и они сильны,
А мы-то немощны, а мы-то глухи.
И убоялись немощи моей,
В железо взяли, в узы заковали,
Они владыки рек земных, морей
Рябины полыхающей моей,
Ее-то устрашились ликованья!
Ее-то благовеста не смогли
Перенести всеслышащие уши…

Аз, яко божий промысел, свои
Железные воспринимаю узы.
И верую: ослобонит господь
От тяжкого греховного недуга, —
Изнемогающая в муках плоть
Родит величье страждущего духа.
Явит…
Явил, не позабыл он, нет,
Меня во тьме кромешной не оставил…
Дай припаду, мой незакатный свет,
К устам твоим греховными устами.
(Припадает к крепко запертой двери, к ее железной скобе.)

Как будто меду напился. Давно
Такого не отведывал я меда.
Совалась в щель мою, в мое окно
Малаксой опечатанная морда.
Смердящим духом стухшего смолья
Рыгала пасть лихого супостата.

Прасковьюшка, а как она, моя
Ликующая красная палата?
Егда войду в высокую, егда
Поставлю на пол ноженьку босую?
Наполненные яствами блюда,
Егда и одесную и ошуюю?
Немотствуешь, родимая? Немотствуй…
(Прислушивается к едва слышным за крепко запертой дверью торопливым шагам.)

Опять идут мучители, опять
Сухую земь копытами долбят,
Опять они, мучители, опять
По плачущему топают помосту.
Оборони, господь, и упаси,
Не дай живой души обезъязычить,
Понеже тщусь я и на небеси
Поведать, что творится на Руси —
Аз есмь ее глашатай и повытчик!
Аз есмь ее ходатай. И ниже
Сам царь меня не сдержит. И ниже
Сам сатана не остановит. Нету,
Не может быть поруганной душе
Ни царского указу, ни запрету.
(Слышит скрип тяжело открываемой двери.)

Живой ли протопоп?

Не протопоп —
Расстрига я! Мятежник я! Отлучник!
Аз, яко тать, весь во грехах утоп,
Аз яко щур из тальниковой лужни.

Гы, яко агнец, непорочен, чист.

Прасковьюшка, не велено глаголить…

Очнись-ка, Аввакумушка, очнись,
Со мною нету никакой Прасковьи,
Со мною Марковна.

Была она, была
И во Сибири, бедная, казалась.

А рядом будто в воздухе плыла,
Березовая трепетала заросль.

Обнажаюсь и душой своей и телом,
Выворачиваю все свое нутро,
Перед непорочной выкладаю девой
Сокровенное потайное добро.
А добра-то кот наплакал. А добра-то
Токмо нагота одна да босота.
Красная — не мне — дарована палата,
Поднебесная — не мне — сияет высота.
Копошусь в глубоко выдолбленной яме,
Света вольного не ведаю, не зрю,
Токмо слышу — не во сне — как будто въяве
Ощущаю восходящую зорю.
И рябину ощущаю. И рябину
Всею собью слышу, внутренностью всей.