Федор Сухов - Красная палата

Патрис жаждет нерушимой тишины.
Да услышет голубеющее небо,
Как анафемствуют Авгия сыны,
Как они из подворотни, из конюшни
На Москву на всю, на полис весь смердят…

(Спокойно.)
Головой тебя да прямо в папский нужник.
(Распаляясь.)
Что глаголешь, окаянный супостат?!

И не унимаются они. Заразу
Дикой ереси повсюду разнесли,
Потеряли, и не только веру — разум,
Объявили явью дьявольские сны.
Не с того ли занемог он, занедужил,
Православья обескрыленного дух,
Пал на обескрыленные души
Сумасшедшего кликушества недуг.
Кир Макарий зрил и кир Паисий видел,
Как опальный бесновался протопоп…

Аввакумушко, не дай себя в обиду.

Аз и впрямь в конюшне Авгия утоп.
Дай мне руку, Лазарь, дай силу, дай мне…
Господи, не дай мне потерять себя!

Обновленная великими трудами,
Да воспрянет вся российская земля!
Да очистится она от всякой скверны…

Очищаюсь я от конского дерьма,
Приобщаюсь…

К непорочным, к правоверным.

Приобщаюсь к зову своего ума,
К зову собственного сердца приобщаюсь,
Ретивое-то зовет оно, зовет,
Всею горечью своей и всей печалью
Все-то тянет на поруганный народ,
На людях бы все ему да на раздолье…

— Ну а мы-то нелюди?
— Не человеки мы?

Видеть хочется, как ивушка по-вдовьи
От студеной закручинилась зимы.
Разметелилась она, охолодила,
Лето красное завьюжила зима,
Отродясь не видывал такого дива,
Эдакая и не снилась кутерьма!
Наважденья эдакого не бывало.

— Что кликушествуешь?
— Что ты говоришь?

Жадной пастью ненасытного Ваала
Сожран древа облетающего лист,
Облетающее высосано древо,
Всем нутром оно иззябло, извелось.

— Дело говори!

А разве я не дело
Про нахлынувший калякаю мороз!
Истину глаголю. И не убоюся,
И не устрашуся истинных речей.
Распузыренное Никоново брюхо
Лопнуло от сатанинских калачей,
Смрадом растеклось. И от такого смрада
Псы и те воротят чуткие носы.
Пастырь… Патриарх… Он не Христово стадо —
Самого себя на небо возносил.
Государем возомнил себя, владыкой…

— Бьет лежачего.
— Лежачего не бьют!

Осужден, разоблачен, развенчан Никон.

Вас на окаянный вызываю суд!
Вас сужу,
всей вашей преисподне
Приговор неотвратимый выношу.

Не замедли, господи, сверши, исполни…

— К буйству кличет!
— Призывает к мятежу!
— Выдворить мятежника!
— Обезъязычить!
— В цепи заковать!
— Анафеме предать!

Верю, господи, не позабудешь, взыщешь,
Попранная возликует благодать!
Алчущую душу напоит живою,
Дикой ересью не тронутой водой.
Не свою — твою я выполняю волю,
Господи, не дай поникнуть головою,
Дай с антихристовой справиться ордой!
Дай испепелить себя. А пепел,
Обратится он в неустрашимый гнев…

Что пришипились? Что не куете чепи?
Аль железа нету? Наковальни нет?
Токмо пакостным воняет мотылом…

Патрис жаждет нерушимой тишины,
Кир Макарий говорит: такого дива
Даже дьявольские не являли сны.

«Доколе муки, протопоп, сии?» —
«До смерти, Марковна, до самой смерти», —
Сказал и очи опустил свои —
Скорбящие глаза мои заметил.
«Измучил, Марковна, и не себя — тебя,
Детишек неразумных обездолил».
И тут-то он, как малое дитя,
Уткнул себя в иззябшие ладони.
И всей-то, всей спиною заходил,
Всей собью, всей-то скорбью прослезился,
Как будто он на весь-то свет один
Средь неумолчного остался свиста.
Вокруг-то и свистело и драло,
Такая поносуха колотилась!
Казалось: с протопопом заодно
Весь белый свет, давным-то он давно
Пал у царя небесного в немилость.
А я-то что, я вроде в стороне,
Души моей никто не замечает, —
И тут-то он приблизился ко мне,
И тут-то протопоп воспрял очами.
«Поволоклись», — промолвил протопоп.
«Добро, Петрович, побредем помалу», —
Сказала я, и чрез сплошной сугроб
К неведомому двинулись урману,
К реке оледенелой и по ней
Недели две аль, может, три скользили,
И что ни день, печалились больней
По гибнущей по нашей по России.
Не чаяли добраться до ее
Неугасимого живого света, —
Впадало в ярость дикое зверье
От только что проложенного следа.
Скулило, голосило по ночам,
Звездой падучей пасти обжигало…
«За что, Петрович, — не могла смолчать, -
Невыносимая такая кара?» —
«Не говори-ко, Марковна, не говори,
Любая кара на земле не внове…»