Федор Сухов - Красная палата

Буря кряжистых сосен не ломит, не валит…
Чую дщери Христовой святое дыханье,
Вижу красного лета высокое небо,
Что зорюет в моей неутихшей рябине…

Где, Михалыч, она, где твоя романея?!

Романею мою басурмане допили…

И отдали меня Пашкову Афонасью,
Суровый человек — всех мучит, всех-то бьет,
Не государевой — своею судит властью,
Как глянет — ледяной охватывает пот.
Как с чепи спустится — душа уходит в пятки,
А шпагу тронет — разлучишься с головой…
Как дикий зверь, на кровь людскую падкий,
Он, Афонасий, как он измывался надо мной!
«Ты поп или распоп?», — рычал, играя шпагой.
«Аз есмь по божьему веленью Аввакум»…
И тут-то вся она показывалась, пакость,
И тут-то сатанинский сказывался ум.
Двух немощных вдовиц отдать надумал замуж,
Аз воспрепятствовать, усовестить посмел
И, дабы не было неслыханного сраму,
Готов был воспринять насильственную смерть.
И воспринял,
перетерпел такие муки…

За веру православную перетерпел.

Он, Афонасий, ухватил меня за руки,
Весь распылился он, он весь рассвирепел.
А я-то думаю: пришла моя погибель,
Прощаюсь с Марковной, прощаюсь сам с собой
И не пойму: то ль снег, то ль белая как кипень
Пуржит черемуха над потайной тропой,
Мою последнюю стезинку заметает,
Мою останную слезинку холодит
И о невидимой рассказывает тайне,
Врачует горечь нестихающих обид.
Обидно, и не за себя — за человеков,
За что изводит человека человек?
Заглянешь в темный лес — в лесу полно орехов
И всякой ягоды — не переесть вовек,
Всего полным-полно, и тем благословенна,
Красна дарованная нам земля!

Не порешил убивец. Марковна, наверно,
Она, болезная, молилась за меня.

Страдалица…
А где она, голуба?

Я здесь, Прокопьевна.

На свет пройди, на свет.

И впал убивец в озорство, а может, в глупость,
Решил зверьми меня дремучими известь,
Услать решил в сплошные дебри, горы,
Зверья-то там — не счислить всех зверей
И птиц не счислить. Есть такие, кои
Дитяти малого доверчивей, добрей.
Есть утицы, они-то сами в руки,
В долони сами тычутся. Упас господь,
От соблазнительной упас меня порухи:
Аз неразумную не обездушил плоть,
Себя не обездушил. А соблазн-то мучил,
На воеводских-то оголодал харчах.

Скажи про курочку.

Про курочку-то лучше
Сама скажи.

Добра была.
(Заливается слезами.)

Была в свой срок, в свой час.
В бескормицу была она, добруха эта,
Егда все снегом замело, заволокло,
Все нестихающею падерой отпето,
Егда скудеющая леденела кровь.
Тогда-то и раздобрилась она, чернява,
Яичко за яичком клала под скамью.
И всякий раз не забывала — возвещала,
Дабы светло обрадовать всю собь мою,
Настасьюшку обрадовать, ее детишек,
Детишки-то, они малы еще, глупы,
Рассядутся в кути — один другого тише, —
Свои голодные повыставят пупы.
И смех и грех… Яичко-то узрят и сразу
Слезами глупыми друг друга обольют.
Молодший-то не выжил: с гладу то ли с глазу
В земле незнаемой нашел себе приют.
(Горестно посмотрел на Марковну.)
Да и середненький сгиб, не утерпел,
Ослаб, сердешный, и ногами и руками.

А где он, как он, указующий твой перст?

На превеликие он указует камни.
И, указуя, он глаголет: Аввакум,
Будь яко камень,
неподатлив будь, железен.
Не уступай ни в чем ни другу, ни врагу,
Егда нечистый дух повсюду куролесит.

А вот Неронов-то Иван, он уступил.

Как уступил?

Смирился. Приобщился.