Опять меня тревожат журавли.
И, чуя непогодье,
Ноют раны.
Опять не спится:
Вижу, как мы шли
Сквозь полымя и стужу,
Партизаны.
Молчал сторожко,
Уводил простор,
И гибель, и спасение сулящий.
Мы шли вперед беде наперекор.
А жизнь, что день, милей
И клюква слаще…
Измаянных,
Израненных в бою —
Чуть сплоховал —
Болото хоронило…
Над нами журавли в косом строю,
Срезая ветры,
Торопились к Нилу.
Внимал их крику неоглядный мох
И набухал туманом и тоскою.
Я слушал их
И к лютой боли глох,
Сжимал винтовку слабнущей рукою.
Который день тянулись прямиком,
Под стать тревожным и печальным
птицам.
Тебя, болото, словно отчий дом,
Мы покидали с клятвой —
Возвратиться.
Не только мох осилили —
Прошли
Пути иные — этих не короче.
Знать, потому о прошлом журавли
Опять трубят —
И сердце кровоточит.
Думы уползают, как паром,
По волнам годов в иное лето.
Наша дружба давняя согрета
Партизанским памятным костром.
Сердце выжгло горечью дотла —
Нам невольно у огня молчится.
Маша, незабвенная сестрица,
Память о тебе
светлым-светла.
До сих пор я
горем сыт и пьян —
Неспроста у прошлого в полоне.
Не горит костер —
от боли стонет,
Всхлипнув,
Пригорюнился баян.
Повторять любила:
Будем жить!
Не ошиблась веселунья наша.
Мы на сорок лет сегодня старше,
Но тебя не можем позабыть.
Посидим у жаркого костра,
Не пугая громкими словами
Память о былом…
Ты будешь с нами,
Маша — медицинская сестра.
Кто где погиб —
того не знаю,
И не у всех могилы есть.
Я имена их называю:
Ушедших помнить —
долг и честь!
Из Маляковых —
Петр и Федор
Убиты в схватке с Булаком.
А мальцы нашенской породы —
Зараз не свалишь кулаком.
Не знаю,
где отца могила, —
В застенке сгинул без следа.
Нужна была какая сила,
Чтоб в горе выстоять тогда!
Ржевуских не вернулись трое —
Мои по матери дядья…
Оставленный самой судьбою,
Погибших свято
помню я.
Когда гнетет меня утрата
И сам с собою не в ладу,
Я к Неизвестному солдату,
Как к собственным дядьям, иду.
Душой возвыситься поможет
Мне верность роду моему.
И нет судьи
верней и строже,
Чем сам я,
сердцу и уму.
Моих друзей негромкие дела —
Следы давнишние
На партизанских тропах
И всполохи березок на окопах,
Повыжженных снарядами дотла.
На месте боя
В реденьком лесу
Кипрея запоздалое цветенье,
Как будто их последнее мгновенье —
Шагнувших в огневую полосу.
Моих друзей негромкие дела —
Потухшего костра живые угли,
Они по виду только смуглы —
Хранят частицу давнего тепла.
Озябший,
Угли приюти в ладонь,
Не только пальцам —
Сердцу полегчает.
Признаться, я и сам не чаял,
Что до сих пор
Хранят они огонь.
Моих друзей негромкие дела,
Как борозды,
Молчат в зеленом жите.
О борозды,
О шуме не тужите,
Нам тихость ваша мудрая
Мила.
Печь побелит к празднику Ирина,
Сварит студень и намоет пол.
Распрямит натруженную спину,
Сядет,
одинешенька,
за стол.
И уйдет с печальными глазами
На берег,
где вербы зацвели.
За окошком взвизгнут тормозами
И умчатся дальше «Жигули».
Не услышит старая мотора,
Сгинув в довоенном далеке:
С Федором спускается под гору,
К солнечно смеющейся реке.
Федор прямиком идет ко броду,
Снял ботинки,
засучил штаны…
И плывет Ирина через воду
С луговой веселой стороны.
Всю-то жизнь вот этак бы с любимым
Плыть,
руками шею охватив.
И зачем ты, счастье,
мимо, мимо?..
Не нашло к Иринушке пути.
И теперь ей слышится гармошка,
Видится кадрильный перепляс…
Расписались.
Бабоньки в окошках —
С молодых не сводят влажных глаз.
Но домой вернулись не на свадьбу
Объявило радио войну.
Не узнать колхозную усадьбу:
Бабы голосят, как в старину.
Читать дальше